Люди

Динара Фарина «Удар в спину: роды, которых я не ожидала». Отрывок из книги

После переезда в Великобританию из России в 2009 году, Динара Фарина планировала продолжить успешную карьеру в сфере IT и построить семью. Она не ожидала того, что после родов у нее разовьется арахноидит – серьезное воспаление паутинной оболочки спинного мозга.

Впервые Динара почувствовала боль после эпидуральной анестезии в больнице. Диагностика проводилась медленно, и врачи упустили возможность вылечить девушку от болезни. В своей книге «Удар в спину. Арахноидит: роды, которых я не ожидала» она рассказывает историю своей жизни и делится практическими советами, которые помогут молодым мамам вовремя обнаружить заболевание. 

«Медицинская ошибка, жертвой которой я стала, лишила меня моих надежд и мечтаний», – объясняет автор. «Но теперь я стремлюсь рассказать другим об этом и повысить глобальную осведомленность об арахноидите, чтобы профессионалы могли работать над поиском более эффективных методов лечения и лечения». ZIMA Magazine впервые публикует отрывки из книги на русском языке. 

Обложка книги Динары Фариной

Глава 1 

Интервалы между схватками становились все короче и короче. Они обрушивались, как лавина, со страшной силой, скатывая меня к подножию горы. Было очень больно, все тело тряслось. Задыхаясь, я глотала воздух. Не так мне описывала роды мама. Сама она родила трех дочерей естественным путем. 

Я же лежала в больнице уже третий день. Никто не предупредил меня до того, как я туда приехала, о разнице между медикаментозно стимулируемыми и естественными схватками. Поверьте мне, разница большая. 

За последние сорок восемь часов мне дали несколько доз Простагландина — синтетической версии натурального человеческого гормона, отвечающего за начало родов. Потом меня переключили на капельницу с Синтоциноном, который является искусственным Окситоцином. Это не только всем известный гормон любви и радости, но он также является гормоном, способствующим началу последней стадии родов.

Доктора постепенно увеличили Синтоцинон до максимально разрешенной дозы, чтобы ускорить раскрытие. Я была в ужасной агонии. Ничего не помогало, я очень хотела передохнуть. В час дня акушерка сказала: «Хотите, сделаем эпидуральную анестезию?» «Да», — простонала я между отчаянными попытками вдохнуть.

Акушерка сочувственно кивнула и вышла из комнаты. Только позже я узнала, что в медицинских записях значилось: «Анестезиолог занят. Принято к сведению, что Динаре нужна эпидуральная анестезия». Анестезиолог вошел в комнату час спустя, с двумя ассистентками. «Слава Богу», — подумала я. «Он приехал. Он спасет меня от этой муки».

Динара Фарина

Я мало читала об эпидуральной анестезии во время родов и совсем не имела понятия, как и когда её назначали, и каким потенциальным рискам я подвергала себя. На курсах по подготовке к родам все, что нам сказали, — если будет сильная боль, можно попросить эпидуральную анестезию. Об этом говорили так, будто это было обычным делом, также как, например, принять парацетамол.

Анестезиолог, стесняясь вторгаться в мое личное пространство, подошел поближе и представился. Он был очень вежливым и приятным, с мягким и низким голосом. 

«У вас есть какие-нибудь противопоказания?» — поинтересовался он. «Или аллергии?»

«Нет, но я никак не могу родить этого ребенка!» — выдохнула я. «Да, кажется, что у меня повышенный уровень холестерина».

«Нет, нет»,— сказал он, поясняя свой вопрос. «У вас есть другие нарушения? Проблемы с позвоночником?»

«Нет, ничего такого», — простонала я со слезами на глазах, подумав: «Да помоги же мне наконец-то!»

В отличии от меня, анестезиолог был очень спокоен и организован. С ним я чувствовала себя в безопасности, в моих глазах он был спасителем. Его ассистентка молча начала что-то подготавливать.

«Так Вы хотите эпидуральную анестезию?» — уточнил он.

«Да», — сказала я. «Вы ее часто делаете?» Хоть я и понимала, что это, наверное, звучит глупо, все же хотела развеять все свои сомнения.

«Да», — оживился он. «Слышите, как кричат другие женщины?» Он замолчал, чтобы я могла услышать крики и стоны, доносящиеся из соседних комнат. «Они чудачки», — продолжил он. «Эпидуральная анестезия позволит Вам расслабиться, и Вы сможете родить без боли».

«А почему же тогда они не просят сделать им эпидуральную анестезию?» Я пыталась наладить связь с доктором и завести разговор. Я считала, что так процедура пройдет более гладко. 

«Не знаю», — ответил он. «Пусть кричат, если хотят, но эпидуральная анестезия —это просто благословение». Он понизил голос и принял серьезный тон.                                 «Перед проведением процедуры я должен Вас кое о чем предупредить. Это случается крайне редко, но Вас может парализовать».

Этот мимоходом брошенный факт был единственным негативным комментарием про эпидуральную анестезию. 

Я была успешной в работе, недавно вышла замуж за любимого мужчину, и вот-вот должна была родить нашего первенца. Какие уж тут подозрения об опасностях процедуры. Я думала только о том, что сейчас начнется новый этап жизни нашей семьи.

Динара Фарина

Анестезиолог достал желтый бланк и попросил меня поставить подпись. Я была в таком состоянии, что мое решение было немедленным, практически рефлекторным. В разгар мучительных схваток, хотелось одного — прекратить ужасную боль. Ощущение было такое, как будто тело выворачивали наизнанку. «Где подписать?»

Он передал мне документ, и я чиркнула свою подпись. «Хорошо, давайте побыстрее покончим с этим», — выдохнула я. На тот момент я не знала, что это решение навсегда изменит всю мою жизнь.

Глава 2

Истоки.

Я родилась летом 1977 года в городе Куйбышев, теперь носящем называние Самара, расположенным на юго-западе СССР. СССР, или Советский Союз, был социалистическим государством в Северной Евразии, включавшим современную Россию и многие другие страны, и просуществовавшим с 1922 до 1991 год. Сегодня Самара — большой и важный социальный, промышленный и культурный центр России. Тогда же все было совсем по-другому.

Так как Куйбышев был производственной базой для ключевых технологий оборонной промышленности и советской космической программы, он был закрытым городом, и въезд в него был запрещен для иностранцев.

У меня было обыкновенное советское детство, неиспорченное нынешнем потребительским духом. Я и моя старшая сестра провели детские годы в двухкомнатной хрущёвке площадью всего шестьдесят квадратных метров, расположенной на первом этаже. Бабушка жила с нами, так что у нас с сестрой не было своей отдельной спальни. Я и сестра ночевали в зале. Папа сам сделал мне кровать — матрас на деревянном основании, которое одним концом опиралось на диван, а другим — на стул. Каждый вечер мне приходилось собирать, а утром разбирать свою кровать. 

Когда я вспоминаю свое детство, единственное, что я чувствую, — это любовь. Родители никогда не спорили. Мама работала руководителем отдела кадров в местном трамвайном депо. Она была очень энергичная, амбициозная и вместе с тем неконфликтная, всегда пыталась найти общий язык с другими людьми. Она была и до-сих пор остается обаятельной и красивой дамой, заботливой и решительной, одним словом — главой семьи. 

Динара Фарина

Мама часто придумывала для нас что-нибудь интересное. В Советском Союзе кафе было мало. Было всего два ресторана на весь город, и приходилось месяцами ждать, чтобы зарезервировать столик. В СССР многое строилось на межличностных отношениях. Все полагались на друзей и знакомых, чтобы что-то получить. Банки не давали деньги в кредит, поэтому и тут приходилось рассчитывать на друзей. 

Мама любила Владимира Ленина, основателя Советского Союза, и была активным членом коммунистической партии. Также она была очень креативной. Тогда было нелегко купить красивые платья для детей. Поэтому мама научилась шить их из старых штор. Нужно было стать очень изобретательной, чтобы у детей было все самое лучшее.

Мой отец был привлекательным, довольно невысоким и носил очки. Он был добрым и надежным человеком, и безумно любил нас, детей.

Мама иногда повышала голос или награждала нас шлепком, когда мы плохо себя вели, но папа всегда был очень добр. Он хорошо разбирался в математике и работал инженером телевизионной связи. В СССР все были равны и зарабатывали примерно одинаковые деньги, независимо от того, работали ли они доктором или дворником. У папы не было своей машины до сорока пяти лет, впрочем, как и у большинства людей.

Половина семьи с папиной стороны были врачами. Ольга, моя бабушка по отцовской линии, работала педиатром и лечила детей и подростков. Она жила с нами до самой смерти, и умерла, когда мне было четырнадцать. Она была очень умной и образованной женщиной, но с виду походила на типичную русскую бабушку. У нее были тонкие седые волосы, и поэтому она всегда носила платок на голове. Она была слегка полной, с голубыми глазами, тонкими губами и добрым круглым лицом. Мне кажется, что теперь, когда я выросла, я немного похожа на нее.

Поскольку мама постоянно работала, бабушка играла важную роль в моем воспитани. Она рассказывала мне про Вторую мировую войну, когда она была студенткой в медицинском университете во времена Сталина. Ей часто приходилась переливать кровь солдатам и ухаживать за ними. После войны бабушка работала в службе скорой помощи, а потом стала педиатром. Она рассказывала мне про людей, которых спасла, и какими сложными были ее ночные смены. Она высоко ценила советскую здравоохранительную систему. Советские доктора получали отличное образование и были одними из самых лучших в мире. Многие современные россияне говорят, что хотят, чтобы врачи были такими же хорошими, как в советское время. 

Я обожала слушать бабушкины истории. Мы болтали часами. Еще она научила меня играть в лото. Соседки заглядывали к нам в гости и играли в разные игры на горшочек с монетами, ценностью примерно до двадцати фунтов. Для меня это была просто глупая игра, но бабушка относилась к ней очень серьезно и злилась, если проигрывала. Подружки приглашали меня поиграть на улице, но я почти всегда отказывалась и предпочитала сидеть с бабушками.

Мама считала это очень странным. «Перестань играть с этими бабушками», — говорила она. «Ты должна бегать на улице с друзьями».

Но между мной и бабушкой Олей была удивительная связь, и я очень любила быть с ней. Она не могла далеко ходить и поэтому в основном была привязана к дому. Она была отличной хозяйкой, и каждый раз, когда я приходила из школы, ужин уже был готов. Её любимым блюдом были тефтели в томатном соусе с картофельным пюре. А на десерт — ржаной хлеб с маслом и толстым слоем сахара сверху. Этот было моей самой любимой едой в детстве.

Пока я ела, бабушка садилась напротив меня и задавала бесчисленное количество вопросов про моих друзей, учителей, одним словом, про всё. Она искренне интересовалась моей жизнью. После ужина она просила меня поиграть на пианино, поскольку знала, что я это очень любила.

Динара Фарина

У нас дома было старинное немецкое пианино с двумя позолоченными канделябрами, накрытое тканью, под которой хранились наши талоны: один талон на мясо — 200 граммов на человека в неделю, и один — на масло. Бабушка часто просила меня сходить за маслом. Я бегала в молочный магазин на первом этаже соседнего многоквартирного дома и занимала место в очереди; свой порядковый номер в очереди я  записывала на ладони. Я знала, что придется ждать три или четыре часа до того, как подойдет моя очередь, и я смогу прийти и забрать масло, и поэтому я шла в школу на уроки, а за маслом возвращалась в обед.

Супермаркетов тогда не было. Вместо них были отдельные магазины для молочных и хлебобулочных продуктов, мяса и овощей. В овощной лавке часто продавалась только картошка и морковка, зачастую несвежие и грязные. Там сильно пахло гнилью и я очень не любила туда ходить. В Советском Союзе еда была однообразной. Почти ничего не ввозили, и поэтому то, что мы ели, сильно зависело от сезона. Впервые я попробовала банан в пятнадцать лет. 

Семьям приходилось нелегко, но мы не осознавали, как бедно живем, потому что не знали ничего другого. У меня почти не было одежды, помимо той, что досталась мне от сестры. Игрушек тоже почти не было.

На Новый год дети получали только мандарины, леденцы на палочке и шоколад, который централизованно раздавался родителям на работе по одной плитке на ребенка. Понятия «потребительское отношение к вещам» не было вообще. Наша жизнь была совсем не похожа на жизнь на Западе.

В юности я ничего не понимала в политике. Тем не менее, я помню пропаганду, или, по крайней мере, сейчас я знаю, что именно так это и называется. Уже в садике учителя рассказывали нам про Ленина, который руководил революцией, благодаря которой  образовался СССР. Когда мне было семь лет, в школе нам задали прочитать о нем книгу.

«Мне надоело читать про Ленина», — взмолилась я. Это напугало моего отца.

«Не смей говорить ничего подобного», — строго предупредил он. «Ленин — наш отец». В тот раз папа сильно меня отругал. Его тон был таким категоричным, что я по-настоящему испугалась. После этого я никогда больше не говорила ничего подобного.

Динара Фарина

По телевизору тоже шла пропаганда. Нам показывали Белый дом и американский флаг, потом — нарезку кадров про попрошаек на улицах Америки. А в Советском Союзе попрошаек не было. Правительство всем давало жильё и питание. Будучи ребенком, это вызывало у меня чувство надёжности. «Американцы очень бедные, а у нас есть хлеб с маслом и сахаром», — думала я.

В целом, советское образование тоже было отличным. Мы ходили в садик до семи лет, а потом в младшие классы — с семи до десяти. В младших классах я училась весьма посредственно. Математика и естествознание у меня не очень получались, а вот к литературе я проявляла интерес. Когда мне было десять, появился новый предмет: иностранные языки.

Только лучшим ученикам разрешалось учить английский, потому что он был очень популярным, и места были ограничены. Поскольку я не была одной из лучших, меня отправили учить французский. Когда я пришла домой и рассказала это бабушке, она была ужасно расстроена. «Ты должна учить английский!» — заявила она. Почему она считала,  что в десять лет мне нужно учить английский? Она не объяснила, но, очевидно, знала то, чего не знала я.

Гражданам Советского Союза всё-равно не разрешалось выезжать из страны, и поэтому мне казалось, что совсем неважно, какой именно иностранный язык учить. Но бабушка оставалась непреклонна, и твёрдо решила, что я должна учить английский. Теперь для меня это кажется пророчеством.

Для неё это было так важно, что она даже написала длинное и очень вежливое письмо директору школы. «Пожалуйста, разрешите ей учить английский», — умоляла она. «Вся наша семя учила английский в школе, так что мы сможем помогать ей». В конце концов её настойчивость оказалась не напрасной. Меня приняли в английский класс благодаря письму. Моя лучшая подруга, чья мама написала в школу гневное письмо, так и не попала на английский. Вежливость и дипломатичность бабушки сыграли ключевую роль. Она точно была британкой в сердце. 

Бабушка мало знала об Англии, поскольку она никогда не была за границей. Ни разу в жизни. На каникулы она ездила в Ташкент в Узбекистан, тогда тоже являющийся частью СССР. Там жила её дочь — моя тётя Альфия. Мы тоже часто туда ездили. В отличии от Самары, эта часть СССР процветала. У них не было талонов на еду, было очень тепло, и росло много фруктов и овощей, что было невероятно удивительно для нас, детей.

Тётя Альфия вышла замуж за человека, который работал в правительстве, и поэтому они жили достаточно богато. В Советском Союзе не было капиталистов, бизнесменов, или очень богатых людей. Советский элитный класс, или «верхняя прослойка» представляла собой представителей партии и членов правительства.

В Августе 1991, мы поехали туда с бабушкой Олей. Для меня это были обычные короткие каникулы, но она намеревалась остаться подольше. Мама ждала нас дома, так как она только что родила мою младшую сестру. Мы с бабушкой прекрасно проводили время, было радостно и солнечно. Но, однажды вечером репортёры на телевидении объявили, что случился переворот, который положил начало распаду СССР. Я была слишком мала, чтобы понять, что происходит, но бабушка была поражена.  «Боже мой», — вскричала она, качая головой. «Что же это такое творится?» Её пугало то, что происходит в стране и то, что может произойти с семьей. Она не знала, как она будет жить в государстве, где вдруг рухнул весь строй. Как потом оказалось, жить в новой стране ей так и не пришлось.

Очень долго в государстве была полная неразбериха. Шестнадцать маленьких стран на границах СССР объявили независимость, и над всеми нависли тяжелы тучи смятения  и неясности. Людям было сложно осознать, как быстро менялась жизнь вокруг. Инфляция стремительно росла, и внезапно мои родители оказались в такой ситуации, в которой они не знали, сумеют ли обеспечивать двух детей и новорожденного младенца.

Бабушка Оля должна была вернутся в Самару несколько месяцев спустя, но она так и не вернулась. В январе 1992 года у неё случился инсульт, и она умерла в возрасте семидесяти лет. 

Утрата моей любимой бабушки ужасно потрясла меня. Я не могла перестать плакать и была так напугана, что не могла заснуть. Лёжа в кровати, я пыталась взять за руку старшую сестру, но она отталкивала меня и запугивала ещё больше. «А что если привидение бабушки появится ночью?» – прошептала она, тем самым будоража мое воображение.

Какое-то время спустя Тетя Альфия призналась мне, что бабушка любила меня больше все остальных внуков. Только спустя годы я поняла, как сильно была к ней привязана. Она снится мне до сих пор. Когда мне плохо и земля уходит из под ног, я вспоминаю её и это придаёт мне сил и успокаивает.

Нашли ошибку? Выделите ее и нажмите CTRL + ENTER

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: