Ингеборга Дапкунайте: «Я никогда не покупаю дорогих перчаток»

Мы знакомы почти тридцать лет. И только недавно я случайно узнал, что ее фамилию надо произносить с ударением на второй слог — ДапкУнайте. По врожденной деликатности она никогда никого не поправляет. И даже когда ее называют Ингой, чего она на самом деле терпеть не может. Ведь у нее такое красивое имя, зачем придумывать другое?        

За прошедшие годы она почти не изменилась. Кажется, только стала еще тоньше. Невесомая, как «Девочка на шаре» с полотна Пикассо. В ней есть что-то от воздушной гимнастки или уличной акробатки. Без труда могу представить себе ее, летящей на трапеции под куполом. Недаром, несколько сезонов подряд она с успехом играла в спектакле «Цирк», поставленном по мотивам знаменитой кинокомедии Григория Александрова. Там она впервые на себя примерила роль и грим первой советской кинозвезды Любови Орловой: ослепительная блондинка, американка, циркачка, парящая на недосягаемой высоте. «Мери едет в небеса, Мери верит в чудеса»…     

Вообще раньше иностранки были любимой специализацией Ингеборги. Ее и в России всегда так воспринимали. Женщина без паспорта, без прошлого, без возраста. И дело не только в легком литовском акценте, с которым она говорит по-русски или по-английски, просто в самом ее женском типе есть что-то несомненно космополитическое, интернациональное, не поддающееся четкой дефиниции. Когда видишь ее, можно подумать, что она откуда-то из Скандинавии, а, может, из Западной Европы? Таких белокурых, худощавых, улыбчивых женщин, беспечно рассекающих на роликах или велосипеде сегодня можно встретить и на Юрмальском побережье, и где-нибудь в Париже в Люксембургском саду.  

Ключевое слово для Ингеборги — «легкость». С ней легко общаться — абсолютная доброжелательность плюс хорошие манеры дочери дипломата. Легко путешествовать — обычно она берет с собой один невесомый рюкзачок или маленький чемоданчик на колесах, который без труда втискивается на верхнюю полку в самолете. Легко ходить в рестораны – она там почти ничего не ест и всегда норовит расплатиться сама. И еще, с ней всегда весело. 

Помню феерическое открытие под открытым небом — фестиваля искусств «Черешневый лес» в Петербурге в мае 2000 года. Как и полагается на подобных мероприятиях, погода была ужасная. Беспрерывно лил дождь, ветер неистовствовал. Чтобы зрители и артисты не умерли от холода, всем выдали по ярко-желтому пледу и целлофановой накидке. Труднее всего пришлось ведущим. Ими как раз были Ингеборга и Олег Янковский. Поначалу они, конечно, старались быть максимально серьезными. Но с каждым новым выходом на эстраду петербургский дождь буквально смывал с них церемонный пафос и торжественный тон. Слова они путали, имена забывали, то и дело давились от смеха. Под конец, когда они оба, закутанные в пледы, как беженцы, и пошатываясь, появились на сцене, зрители хохотали в голос. Как потом рассказала Ингеборга, за кулисами, где они пережидали выступления артистов, им все время подливали водку. Янковский уже просто еле стоял на ногах, да и она чувствовала, что явно перебрала. Но надо знать Ингеборгу. Она же боец! В какой-то момент концерт она повела одна. Цветы всем вручила. Полагающиеся слова сказала. И только потом рухнула без сил на заранее подстеленный плед. 

В ней вообще совсем нет актерского тщеславия. Никогда не слышал, чтобы она всерьез рассказывала о каких-то необыкновенных творческих успехах или достижениях. Наоборот, всегда будет припоминать что-то смешное, забавное. «Свою работу я записываю по ведомству «развлечений», – любит повторять Ингеборга. — Я развлекаю людей. А моя жизнь — это моя жизнь». 

Это к тому, что про личную жизнь она предпочитает не распространяться. И про свои браки, и про своего сына Алекса, которому уже восемь лет, и про свои отношения с разными мировыми знаменитостями, с которыми сводила профессия и судьба. Исключение, пожалуй, она делает для Джона Малковича. С ним она до сих пор играет спектакль «В одиночестве хлопковых полей» по пьесе французского драматурга Бернара-Мари Кольтеза в постановке Тимофея Кулябина.  

— Тридцать лет назад Джон был мне примером во всем. Он открыл для меня целый мир, показал, как устроен театр. А на Западе он устроен совсем иначе, чем я тогда привыкла. Я училась у него, как надо общаться со случайными людьми, которые подходили, чтобы с ним сфотографироваться, и что такое профессиональная этика, как следует себя вести с коллегами на сцене или съемочной площадке. Не говоря уже о каких-то творческих делах. Талант, он потому и талант, что его объяснить невозможно. Но можно наблюдать за каким-то его подходом, сколько труда вложено. Как уважительно он относится ко всей команде, как вовремя приходит на работу. Всегда заранее. Раньше всех.

Ты участвовала в спектаклях, где Джон Малкович был еще и постановщиком. Какой он режиссер? 

— Наверное, самый лучший вариант, когда ты работаешь с режиссером, и не задаешь себе вопрос, хороший он режиссер или нет. Так вопрос просто не стоит. Я вхожу в работу, априори зная, что если мы согласились, то признаем, что уважаем чужой талант и доверяем друг другу. 

Случались ли в твоей актерской жизни неудачи?

— Да, было. Правда, очень давно. Мы с Каунасским театром поехали со спектаклем «Ричард II» в Веймар. Тогда это было еще ГДР. Поездом доехали в Берлин из Вильнюса. Потом автобусами до Эрфурта. Я не знаю, сколько суток заняло наше бесконечное путешествие до Веймара, где проходил шекспировский фестиваль ГДР. Спектакль у нас был длинный. Я играла королеву Изабеллу. Небольшая роль. Так вот, когда мы кланялись, в зале оставалось зрителей сорок. А зал был большой! Немцы просто ничего не поняли и потихоньку уходили. И вот ты поднимаешь голову… О, да тут пустыня!

Это больно?

— Нет, это очень смешно. Но это ж не трагедия! Ну ушли люди со спектакля. Никто же не умер. Ай-ай-ай! Ну, неудача, ну и что?  

Знаю, что, когда разрушали Берлинскую стену, ты специально поехала посмотреть. И даже взяла себе камушек Берлинской стены на память. 

— Да был камушек, но он потом потерялся.  

Для тебя был очень символичным этот акт крушения Берлинской стены?  

— Ну, конечно! Это же были две страны одной нации. И вот они объединились… 

Эх, ты! А камень из берлинской стены так и не сохранила! 

— Увы, не сохранила! (смеется) 

Ты много где жила за свою жизнь. И в Вильнюсе, и в Москве, и в Лондоне. Где ты чувствуешь себя дома? 

— В самолете… А вообще, мне нравится жить в Лондоне. Потому что я могу пойти в Лондоне с немытой головой, и никому до этого нет дела. Впрочем, нет, был один случай. В районе, где я жила, меня никто не узнавал. Например, вечером показали со мной телевизионный фильм, а на завтра я иду в супермаркет, и кто-нибудь обязательно тебя окликнет: «Ay, I’ve seen you yesterday last night, you’re very good» (с сильным арабским акцентом). Ну, в общем, все. Никто не знает, не видит, не узнает. Или тут мне захотелось перекрасить какую-то стенку, оделась соответственно – майка, старые штаны, нацепила тряпку на голову. Начала красить. И вот в середине этой процедуры не знаю, что меня стукнуло, вдруг понадобилось срочно пойти в супермаркет. Он недалеко от моего дома. Дело было летом. Иду, вся забрызганная краской. Вид еще тот. А навстречу мне девочка. И с таким изумленным лицом, глядя на меня, спрашивает: «Are you fine?». А я: «Fine, fine». И иду себе дальше. Почему-то сейчас вспомнила, как в первый раз, когда приехала на Запад, на дежурное приветствие «How’re you», неизменно отвечала: «I’m nice». Мне потом вежливые англичане объяснили, так говорить не полагается. Но что я тогда знала? Да, конечно, одежда одна и та же. Но в каждом городе есть что-то другое. В Москве в воскресенье я обязательно надевала чистые джинсы, а в Лондоне — все равно. Там можно с постели встать и пойти в соседний Starbucks в пижаме. Впрочем, в пижаме я, конечно, никуда не ходила.

А в Нью-Йорке?  

— Ну, все-таки я там была мало. Только на съемках. А когда ты на съемках, то живешь совсем иначе. Потому что жизни уже никакой нет. Но если взять базовые вещи — то это джинсы и свитер, или джинсы и сорочка, или какие-то мягкие, удобные брюки. Интересно, что если я снимаюсь в супергрязных фильмах, ну там, где надо много валяться в грязи, где есть перестрелки, убийства, кровь хлещет, очень хочется после всего этого ужаса переодеться в чистый, белый свитер. И пойти в кафе. Это как-то расслабляет. Мой гардероб очень функционально подобран. Я много путешествую и не люблю тратить время на долгие сборы чемодана. Мучиться, что подойдет по цвету — не подойдет. А я знаю, что черное пойдет ко всему. И белое тоже. А джинсы — это всегда очень удобно. Даже вещи бежевого цвета как-то у меня не прижились. Я не люблю хвастаться, но если я что-то умею, то это собирать чемодан. Делаю это быстро и качественно… 

У тебя есть талисманные вещи, которые ты всегда возишь с собой?

— Нет, потому что из-за своих бесконечных переездов я все время что-то теряю. Например, никогда не покупаю себе дорогих перчаток. Только самые дешевые. Потому что судьба у них одна. Такая же история с очками, которые я постоянно забываю. У меня есть в Париже одно место, где я заказываю себе линзы для чтения (сразу по несколько пар), а в Вильнюсе есть оптика, где мне их вставляют в оправу, тоже не слишком дорогую. И тогда не так жалко их потерять.

А что ты больше всего ненавидишь делать?  

— К счастью, мне никогда ничего не приходилось делать по принуждению. Один раз мне даже пришлось мыть унитазы. В одном английском сериале я играла уборщицу, а Хеллен Миррен играла женщину-детектива. Меня там застреливали как раз за этим занятием. Пфф!!! И все. Режиссер при всей группе меня спросил: «А ты умеешь мыть унитазы», — «Конечно! Что за вопрос? А ты что не умеешь?». Режиссер замялся.  «Ты хочешь сказать, что никогда в жизни не мыл унитаз?», — не унималась я. Режиссером был совсем молодой парень. Он вдруг как-то растерялся, и выдавил испуганно: «Нет». А оператор тогда закричал почти торжествующе: «Never, come on, dearest!». Типа хватит тянуть. За дело! Если честно, я не понимаю, что это такое — грязная работа. Есть в этом даже какая-то крутизна, ты можешь столько всего разного испытать, пережить, попробовать. Зачем этого бояться? 

Твой самый экстравагантный поступок… 

— Самый экстравагантный… На роликах езжу на работу. Когда, конечно, погода позволяет…

С чего начинается твой день…  

— Просыпаюсь и пью стакан воды.

Твой любимый запах… 

— Вот, когда ты в театре работаешь, работаешь, сидишь, сидишь, а потом выходишь на улицу, и… о, какой прекрасный запах! Или ты долго был на улице, и заходишь к себе в театр. Это уже другой запах… И тоже чудесный!  

Твой девиз… 

— Завтра будет другой день. 

Узнать все детали о вечере «Сон в зимнюю ночь», который «Зима» устраивает 13 января в лондонском пространстве UnderGlobe (Globe Theatre), можно, написав по адресу: contact@zimamagazine.com.