Серж Генсбур. Красота не должна выгорать

Он умел мыться в биде. Привычка обитателей бедных кварталов. Ванная для богачей. Душа может и не оказаться в дешевом гостиничном номере. Но биде — pour toujours! Об этом поведала миру его дочь Шарлотта Генсбур.  

Теперь ее глуховатый, грустно-торжественный голос, звучащий в наушниках аудиогида, неотделим для меня от дома на рю Верней. Запись туда на посещение за полгода вперед. Вечная очередь у входа в дом-музей. В основном стоят немолодые пары. Для них имя Сержа Генсбура — безошибочный пароль в их молодость, долгожданное возвращение в прошлое, наконец, это тот самый Париж, которого больше уже нигде нет. Только здесь.

27 февраля вместе с участниками проекта «Зима» мы посетим этот культовый адрес. Пройдемся по тесным комнатам, поднимемся по скрипучим ступеням крутой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж. Послушаем редкие записи Генсбура и его муз.

На самом деле успех ему принесли любящие женщины. Их голоса, как правило, лучше подходили мелодиям, которые он сочинял. А слова, на первый взгляд довольно простые, даже банальные, обретали дополнительный смысл и поэтическую многозначность. Брижит Бардо, Режин, Жюльетт Греко, Зизи Жанмер, Мирей Дарк, Катрин Денев… Под сенью девушек в цвету.

И, конечно, Джейн Биркин. Его муза, любимый цветок, лучший, самый тонкий интерпретатор его песен, своенравная Галатея, а точнее, убегающая, исчезающая и навеки приговоренная нимфа Эхо. Его Эхо. 

Она тоже присутствует здесь. Ее тоненький голос, ее улыбка с расщелиной между передними зубами — верный знак удачливых людей. Наконец, ее смешная соломенная корзинка, вроде той, с которой моя бабушка ходила на Пятницкий рынок, а Джейн, самая звездная дива Парижа 70-х, — в супершикарные кабаки и клубы, где они считались законодателями моды.

Вообще в истории Биркин и Генсбура больше всего поражает головокружительная, невыносимая легкость, с которой в одном кадре буквально на расстоянии вытянутой руки разместились драма и комикс, чистое творчество и сугубо коммерческие проекты, всеобщее обожание и общественный остракизм, звезда Давида и русские корни… 

Пытаться отыскать логику или соблюсти хоть какую-то симметрию в данном случае невозможно. Но из этого хаоса, из этого смешения всех и вся, собственно, и возникли песни, стихи и миф Сержа Генсбура.

Особенно остро это чувствуешь, находясь в доме, где все сохранилось так, как было при его жизни. Ты ходишь не по музею с аудиогидом в наушниках. Ты как будто спускаешься в подвалы памяти, где на тебя со всех стен смотрят выцветшие фотографии некогда знаменитых красавиц. Ты дышишь воздухом воспоминаний и пережитых катастроф.  

В доме темно. Все стены и потолки — черные. Ставни плотно закрыты. Фото не должны выцветать. Красота не должна выгорать. На всякий случай окна укрыты решетками. Надо полагать, от фанатов и воров. Но при жизни Сержа решеток не было. Он бы точно никогда не смог жить в любом, даже самом безопасном подобии тюрьмы. 

Дом на улице Верней был его логовом, притоном, пещерой Алладина, а заодно еще и камерой хранения бесчисленных сокровищ — баночек, коробочек, картинок, пустых флакончиков, детских игрушек… И все эти пожелтевшие вырезки из старых журналов и газет, которые он собирал с превеликим тщанием. И накрахмаленные рубашки, и белые туфли Repetto на тончайшей подошве в любую погоду, и отутюженные голубые джинсы, всегда идеально пригнанные по фигуре. С годами все тяжелеют и набирают ненужный жир. А Серж только худел, став под конец почти невесомым и прозрачным. Худенький мальчик. Аккуратист, чистюля, модник. Как все это сочеталось с его безумными запоями и усугублявшейся страстью к самоуничтожению сейчас понять обыденному сознанию невмоготу. Ну вот так и сочеталась!  

Кто знает, может быть, этот его культ чистоты, как и черные стены дома на улице Верней, служили для него последним укрытием от хаоса и ужаса жизни. 

«Это дом очень одинокого человека, который совсем не мог жить один», — предупреждает вначале своего аудио-тура Шарлотта. И сразу обращает наше внимание на большой старомодный агрегат, стоявший в центре гостиной на журнальном столике. Это многоканальный телефон-факс, к которому Серж кидался первым делом, как только оказывался один.

Под номером первым там значилась сама Шарлотта, под вторым — ее мама Джейн, потом подруга Сержа последних лет и мать его сына — Бамбу. 

Женщины его жизни, разметанный по Парижу любимый гарем, с которым он не уставал возиться, ссориться, мириться, выяснять отношения, выслушивать жалобы, вникать в проблемы, дарить при случае и без дорогие подарки. 

Он был невероятно щедрым. Всем помогал. Никому не отказывал. Чужим и дальним. Знакомым и незнакомым. Люди это знали, и со всей Франции шли к нему письма. Мольбы с грамматическими и орфографическими ошибками. В основном о деньгах, реже об автографе. 

Казалось, что вся его жизнь только и состоит из бессонного сочинения песен, безостановочных сигарет Gitanes, литров Пастиса и бесконечных денежных переводов одним, другим, третьим… Шарлотта добросовестно собрала эти квитанции и чековые книжки. Кажется, она не выбросила ни одного счета, ни одного чека. Папа любил порядок в делах и бумагах.

В какой-то момент этот дом станет главным делом ее жизни. Сохранить, сберечь дорогие руины, а вместе с ними удержать исчезающую тень хотя бы вот так, в виде знакомого горбоносого профиля на афишах, сумках, дисках… И опять судьба Генсбура: музейный проект, поначалу не суливший ничего, кроме расходов, обернулся невиданным успехом. Теперь этот дом на улице Верней — одна из любимейших достопримечательностей Парижа, куда приезжают люди со всего мира просто постоять, подышать горьким воздухом воспоминаний.  

Члены клуба «Зима» побывают в доме Сержа Генсбура уже совсем скоро. Чтобы не пропускать интересные встречи, путешествия и всегда быть в курсе насыщенной культурной жизни нашего проекта, присоединяйтесь к клубу «Зима». Подробнее о клубе и о вариантах участия можно узнать по ссылке.