Дина Верни. Девушка в красном

Женщина — это голос. У Дины Верни было роскошное меццо-сопрано. Она могла бы петь Далилу или Дидону. Репертуар Джесси Норман. Но она пела блатные песни. Записала их целый диск. И «Окурочек», и «Одессу», и «Не жди меня, мама, хорошего сына»… В 70-е годы парижский альбом «Dina Vierny chants des prisonniers siberiens» гулял на магнитофонных пленках наряду с записями Высоцкого и Галича. Голос женщины, побывавшей в аду и вернувшейся оттуда, опаленной, подорванной всеми своими несчастьями, но не сдавшейся, непокоренной… И эта ее гордость, и тюремный надрыв, и женская непокорность, и отчаянный смех, и злые слезы — все звенело и переливалось в голосе Дины как хрусталь Baccarat.

Потом я узнал, что в молодости она была любимой моделью Майоля. Причем не просто моделью, но некоей высшей идеей чистоты и гармонии. Ей тогда было 15 лет, а Аристиду Майолю — 73. За сеанс она брала 10 франков. Точнее, он сам предложил. Неплохие деньги для школьницы, которая без отрыва от учебы отрабатывала себе место в вечности.

По утверждению Дины, никаких сексуальных отношений у них с престарелым художником не было. Он любил ее исключительно глазами. 

Зимой она позировала Майолю в его мастерской под Парижем, на лето они переезжали в его летнюю резиденцию, в старинный городок Баньюльс-сюр-Мер на границе с Испанией. Там было родовое поместье Майолей — потомственных виноградарей. Сама фамилия «Майоль» в переводе с каталонского означала «виноградная лоза». Жили они всегда врозь. 

Майоль снимал для нее домик. К тому же у него в наличии имелась престарелая жена Клотильда, тоже некогда модель и вдохновительница, разжалованная в экономки. Судьба бывших муз. 

Как вспоминала Дина, они с Майолем не только проводили много времени в студии, но и гуляли по его любимым горным маршрутам. Именно в одной из таких прогулок Майоль показал ей тайную тропу, ведущую через перевал в Испанию. Кто же мог знать, что эта тропа потом выведет и спасет сотни жизней. «Тропой Майоля» Дина провела сотни людей. Среди них было немало писателей, музыкантов, художников — Артура Кестлера, Андре Бретона, Марселя Дюшана, Макса Эрнста, Отто Мейергофа, брата великого художника — Джузеппе Модильяни. Все «дегенеративное искусство», осужденное и обреченное у себя на родине в Германии, обретало вдруг надежду на спасение. И надежда эта имела облик юной, цветущей девушки-хохотушки в красном платье. Именно его надевала Дина каждый раз, когда в сумерках шла на вокзал, где встречала беженцев из Парижа, узнававших ее как раз по ее платью и прическе — косы, уложенные коронкой. 

Два раза ее арестовывали. Один раз она попала в облаву. Но тогда ей помог выбраться из лап немцев ее приятель скульптор Поль Бельмондо. А перепугавшийся Майоль поспешил отправить ее в Ниццу позировать его другу Матиссу.  

Через два месяца она снова стала связной. Ее выследили и повторно арестовали. Как раз в тот день у нее было назначено рандеву с Пабло Пикассо. Похоже, испанец был в нее ни на шутку влюблен («Он был забавный»). В тюремной камере, куда доставили Дину, она первым делом потребовала конверт и бумагу. 

«В тюрьме не пишут писем», — попытались ей объяснить другие узницы. Но Дина была женщиной долга и правил. Если отменяешь свидание, то прежде всего должна принести свои извинения. «Пабло, сегодня я не смогу прийти к тебе на обед».  

Она не только сумела это написать своим уверенным почерком прирожденной отличницы, но и отправить письмо на волю. Пикассо получил его три месяца спустя. А всего она просидела в застенке полгода. Пытки, допросы, ночи без сна, издевательства… Теперь ей хотелось только одного — поскорее умереть. Уже неважно каким образом.

У немцев не было доказательств ее связи с партизанами. Тем не менее она была в полушаге от смерти. Спас ее Майоль, обратившийся к своему давнему почитателю Арно Брекеру, любимому скульптору Гитлера, главному монументалисту нацистской Германии.

В своих мемуарах Брекер напишет, что письмо Майоля его потрясло. Это был крик души, мольба человека, чья личная жизнь разрушена до основания и навсегда. Брекер поднял на ноги всех, включая шефа гестапо, генерала Мюллера. Примечательный факт: буквально в тот же день, когда Дину выпустили из тюрьмы и строго приказали поскорее убраться из Парижа, она вернулась под тюремные стены собирать записки арестантов, чтобы потом их развести по адресам. Ни одна не пропала. Все доставила по назначению.

В 1944 году Майоль умер после автокатастрофы. Он завещал Дине все свое имущество, все скульптуры и права на свое творчество. Но дело в том, что его общение с Брекером, а также формальные контакты с фашистскими бонзами, бросили тень не только на его репутацию, но и на все его творчество. Майоля никто не хотел покупать, выставлять. Его имя было не то, чтобы под запретом, но среди «нежелательных» художников.  Надо было положить жизнь, чтобы вернуть ему статус великого классика Франции. И Дина это сделала. Вопреки всем наветам и подозрениям, всем барьерам и сопротивлению. 

Обо всем этом рассказывала уже немолодая, усталая женщина, с небрежным пучком крашеных волос и фарфоровыми дорогими зубами, несколько чужеродно и отдельно сиявшими на ее лице. На самом деле Дине пошли бы золотые фиксы. Как вспоминал Оскар Рабин: «Где надо, она была настоящая гранд-дама, а в другой раз смотришь — одесская торговка. И все это было органично ее натуре. И матом могла. И такой же у нее был голос с этим блатным одесским акцентом. Иногда вдруг срывалась на визгливые ноты. Королева и бандерша. Все одновременно! Без перехода!».

Она держала свою галерею на Левом Берегу, на улице Жакоб. Успешно торговала тем, что ей досталось от ее великих современников. Была скуповата, но, если надо, могла позволить себе по-царски щедрые жесты. 

Все эти бронзовые нагие приземистые богини Майоля, зябнущие в садах перед Лувром, — ее подарок Парижу. Она их отдала даром. Без всяких условий. Только сама выбрала место. Идеальный дворцовый ландшафт. Подстриженные кусты в качестве рамы, газон вместо постамента. Много неба. Все, что надо для голых богинь.

За них Дину почтительно величали «Королевой Тюильри». Приятно, конечно! Но что ей было делать с этим королевством? И музей Майоля на улице Грэвен — это тоже был ее безвозмездный дар, который ее саму чуть не разорил. Сколько стоило ей расселение этих домов, перепланировка пространства, ремонт, секьюрити… Государство ограничилось Орденом Почетного Легиона. В конце концов, у нее их, кажется, было четыре. Похоронные принадлежности, как скорбно шутила Фаина Раневская. Они были чем-то неуловимо похожи, Дина и Фаина Георгиевна. Еврейские женщины с русского Юга, все знающие про эту жизнь и всегда готовые горько пошутить над гримасами судьбы.

А еще Дина коллекционировала экипажи. Самые разные — кареты, пролетки, ландо… Помню, что там была карета, в которой разъезжал Франсуа де Шатобриан, писатель и законодатель вкусов начала XIX века. Покупала рухлядь без колес и сидений. Реставрировала. Не сама, конечно, но все под ее приглядом и руководством. И получалась конфетка! Она так и говорила, прищелкивая пальцами. Целый каретный двор, из которого можно было сделать музей. Это и был музей ее несостоявшихся путешествий и неслучившихся приключений. Все киностудии мира стояли в очередь, чтобы арендовать у Дины ее экипажи. Таких больше ни у кого не было.

Дина и лошадей обожала. Гордилась, что в пятьдесят лет стала не только отличной наездницей («Ну, это все могут!»), но и первоклассным тренером («Я умею дрессировать!»).

Про бывших мужей никогда ни слова. Как будто их и не было вовсе. Известно, что только официально их было трое. Кстати, первый ее муж Саша Верни, с которым она сошлась еще до войны, стал потом выдающимся кинооператором, автором таких общепризнанных шедевров, как «Хиросима — любовь моя», «Дневная красавица», «Прошлым летом в Мариенбаде» и других. 

Зато о своих сыновьях Бертране и Оливье Дина готова была говорить бесконечно. («У меня их только двое. Жаль, что не родила больше. А ведь могла бы!»).  

На самом деле Дина Верни могла все. В 1959 году она впервые приехала в Советский Союз. Поначалу ее, такую неисправимую оптимистку, повергла в депрессию унылая провинциальность и бедность тогдашней художественной советской жизни. И не только художественной. 

Художник Эрик Булатов вспоминал, что Дина привозила буквально вагонами лекарства для диссидентов и их родственников. Скупала картины, переправляла рукописи, не брезговала наведываться в страшные бараки и заброшенные подвалы, приспособленные под арт-студии. У нее была гениальная интуиция и железная хватка. Она любила хорошую компанию, сытную русскую кухню и песни под гитару. 

Тогда же Дина начала собирать блатные и авторские песни. Еще одна ее коллекция! Лагерная лирика ГУЛАГа. При этом она понимала, что никогда эти песни ей не вывезти в виде аудиозаписей и текстов — трясли Дину на советской таможне знатно. Поэтому стала заучивать песни наизусть. Заучила на два диска. Знатоки считают, что тюремный фольклор Дина почувствовала глубже и спела пронзительнее, чем это сделали до нее признанные мастера жанра.  

Про эти песни она напишет в аннотации к диску так: «Очарование языка, юмор, тоска и их жестокая сила создают неповторимую поэзию, где грубость граничит с нежностью. Обычно их исполняют от лица заключенного, который сидит далеко-далеко… Но его песня летит подобно ласточке, преодолевая огромные пространства».

После выхода диска с песнями ГУЛАГа Дине был закрыт въезд в СССР на долгие десять лет. И только с перестройкой и горбачевскими реформами она смогла вернуться в Москву, чтобы с утроенной силой начать собирать картины и устраивать выставки художников андерграунда. Она протянула им руку и вывела их из подвалов, бойлерных и тупиков на прозрачный сиреневый свет парижских бульваров, мостов, улиц. Все прошли через ее галерею на улице Жакоб — и Оскар Рабин, и Эрик Булатов, и Илья Кабаков, и Михаил Шемякин, и Владимир Янкелевский. С кем-то она была всю жизнь в хороших, дружеских отношениях, с кем-то не обошлось без судебных издержек и громких, публичных скандалов. Особенно всем запомнился ее конфликт с Шемякиным, которого она буквально выставила на улицу, лишив всякой финансовой поддержки после того, как тот отказался подписать кабальный контракт с ее галереей. В конце концов все ее русские избранники перебрались на Запад и дальше пошли своим путем. Но вначале была Дина. С ее бесконечными рассказами о великих и знаменитых, с ее фирменным борщом и блатными песнями под водочку. Formidable!

Ее последняя выставка в музее Майоля называлась «К другим берегам» — живопись и графика русских-художников авангардистов первой трети ХХ века. Как жену библейского Ноя ее не покидала в старости потребность смотреть на давно покинутый Содом, всматриваться в родимые дали, ловить отголоски давно спетых песен и прожитых судеб… Ее душа все рвалась куда-то, все хотелось «вдоль обрыва по-над пропастью по самому по краю», как пел Высоцкий. 

Хорошо помню, звонок моей подруги Наташи Тюриной вдруг поутру и растерянный голос в трубке: «Дина Верни умерла». Я тогда был в Париже. Печалиться особенно не полагалось. Все-таки Дине было 90. Как говорится, дай Бог каждому! Но что-то внутри вдруг тогда безнадежно оборвалось.

А на дворе хорошая погода,
В окошко светит месяц молодой,
А мне сидеть еще четыре года —
Душа болит, как хочется домой.  

9 февраля 2026 года в Лондоне состоится вечер памяти Эрика Булатова, где мы не только поговорим о жизни и творчестве великого художника, но и будем вспоминать героиню этого очерка — Дину Верни, которая была лично знакома с мастером. Узнать подробности о вечере и купить на него билеты можно по ссылке.