Шарлотта Казираги: как отличить боль от всего остального

В конце января книжный мир с любопытством приветствовал новинку – книгу под названием La fêlure, которое на русский можно было бы перевести как «Надлом». Автор книги — молодая женщина, получившая степень магистра философии в Сорбонне.

Продавщица в книжном магазине, к которой я обратилась в поисках книги, переспросила имя автора, не расслышав:

— Шарлотта Казираги.
— А, принцесса?

Наверное, это вполне обычная реакция на ее имя. Хотя, строго говоря, официально она не является обладательницей никакого титула и даже не носит княжескую фамилию своей семьи — одной из самых известных династий Европы. 

Шарлотта Казираги, средняя дочь принцессы Монако Каролины и итальянского бизнесмена и бонвивана Стефано Казираги, с раннего детства не понаслышке знает о том, что такое пристальное внимание общественности. 

Один из самых первых бурных всплесков этого внимания был связан, увы, с трагическими событиями. Шарлотте было всего четыре года, когда ее отец, увлекавшийся гонками на суперскоростных лодках, погиб, защищая свой титул чемпиона мира. 

Позже в интервью она признавалась, что, лишившись возможности общения с одним из самых близких людей, она выработала привычку выплескивать свои эмоции на бумагу — на страницы многочисленных дневников. «С помощью слов казалось возможным вернуть присутствие тем, кого уже нет». 

Много позже Карл Лагерфельд откроет ей двери своей обширной библиотеки и разожжёт ее страсть к литературе. А в 2021 году Шарлотта уже сама инициирует программу регулярных литературных встреч под эгидой Сhanel на улице Камбон.

Еще десятилетие назад, когда она запускала свои Философские встречи в Монако, многие довольно скептически относились к тому, насколько настроения Платона или Симоны Вейль будут соответствовать духу места, где проводятся Бал роз и гонки Формулы-1. Сегодня это событие стало местом притяжения для философов, эссеистов и университетских профессоров — тех, кому близки размышления о теле и искуплении, о любви и свободе, а также о самом удовольствии мыслить. 

Возможно, именно гибель отца стала первой трещиной — тем самым «надломом» в маске благополучной девочки, жизнь которой, по мнению многих, похожа на волшебную сказку.  

Что происходит с теми незаметными и неощутимыми трещинами, что так или иначе возникают в масках каждого из нас? Что заставляет их расти и углубляться? Что если истинная сила рождается в момент надлома? И главный вопрос — куда он приводит каждого из нас? 

«Эта книга — не трактат, не повествование и тем более не исповедь», — уточняет она на четвёртой обложке книги, предлагая воспринимать ее «как странствие». В шестнадцати главах этого философско-литературного эссе Шарлотта исследует тему «надлома» посредством текстов и судеб писателей, поэтов и искателей приключений, буквально вскользь упоминая себя и оставляя лишь несколько деликатных намеков внимательному читателю. Ее занимает «разрыв между тем, кем мы являемся во всей своей сложности, и тем образом, в котором нас воспринимают другие». Особенно в современном обществе потребления, что требует демонстрировать успешность и готовность к бою в любых обстоятельствах.  

Идея возникла у нее после рождения второго сына, Бальтазара, когда она наткнулась на роман Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда The crack-up, написанный в эпоху его полного упадка, после кончины его любимой Зельды и банковского краха 1929 года. Отсюда, кстати, и выстроенная невзначай параллель французского La fêlure с фитцджеральдовским «Крушением». Это заставило ее взглянуть на те моменты, которые мы прячем глубоко в себе, на которые не хотим смотреть, а в случае с Фитцджеральдом — на осознание своего надлома только лишь тогда, когда он оказался полностью разрушен. 

Вначале она задумывала академическую книгу, но знакомство с тем, как эту тему раскрывает Жиль Делёз, один из ее любимых философов, томик которого неизменно лежит на ее прикроватном столике, открыл перед ней новые перспективы. Скажем, иной способ говорить на темы красоты, материнства, отношений в паре, утраты.

Среди персонажей, выбранных Шарлоттой для рассуждений на эти темы — фигуры самые разные. Разумеется, сам Фитцжеральд, певец «эпохи джаза», ироничная и светская Колетт, культовая Маргарит Дюрас, Бернар Муатесье, писатель-мореплаватель, с трудами которого Шарлотта познакомилась благодаря своему брату Пьеру, отважному яхтсмену. Одна из глав, что особенно приятно русскоговорящему читателю, касается истории жизни и поэзии Анны Ахматовой. Она носит название Devant la prison («У стен тюрьмы») и неизбежно обращается к «Реквиему» и дружбе Ахматовой с Лидией Чуковской.

Интересно, что обложка книги с изящной композицией из нежно-зеленых ветвей художницы и иллюстратора Элоиз ван дер Хейден, позволяет выстроить связь с темой книгой ее бабушки, принцессы Грейс, — My book offlowers («Моя книга цветов»), в которой та признавалась в любви к природе, цветам и садам княжества Монако.

На страницах Le Figaro Фредерик Бегбедер предварил свою статью о книге звучным заголовком: «La Fêlure Шарлотты Казираги – акт рождения писателя».

Справедливости ради надо сказать, что как писатель Шарлотта Казираги уже дебютировала в 2018 году, когда она выпустила книгу L’Archipel des Passions («Архипелаг страстей») в соавторстве с Робером Маджори, ее профессором философии и литературным критиком Libération. Неудивительно, учитывая тот факт, что он отзывался о ней как о «лучшем студенте, которому он когда-либо преподавал».

Вполне вероятно, что Шарлотта, считающая свое происхождение просто счастливым стечением обстоятельств, а привилегии — доставшимися «без всякой заслуги», воплощает новую ролевую модель — принцессы-интеллектуалки. Она успела поработать и с модными домами как модель, и с глянцевыми изданиями в качестве журналиста. Она даже выпускала свой собственный манифест Ever Manifesto, который распространялся на неделях моды в Милане и Париже и рассказывал о пагубном влиянии модной индустрии на окружающую среду.  

Страстное увлечение с ранних лет конным спортом преподало ей один из главных уроков жизни: умение справляться с падением. Глава «Прожить падение» вокруг аргентинского поэта Роберто Хуарроса — ее размышления на эту тему.

На протяжении трех последних лет, раз в месяц по понедельникам, она посещает клинику для подростков, страдающих расстройством пищевого поведения, проводя встречи на ее любимые темы философии и литературы. В этих встречах, признается она, ей немало помогали тексты американской поэтессы Майи Энджелоу, еще одной героини ее «неидеальной библиотеки».

Она старается оберегать свою частную жизнь. Естественно, будучи в ее положении, сложно избежать огласки романтических отношений: отец ее первого сына Рафаэля — Гад Эльмале, невероятно популярный юморист и актер кино; отец второго — недавний супруг Дмитрий Рассам, блестящий кинопродюсер и сын знаменитой французской актрисы Кароль Буке. 

Один из январских номеров Paris Match украшает обложка с ее фото с нынешним партнером, Николя Матьё, лауреатом Гонкуровской премии 2018 года за роман «Дети после них» – оба словно застигнуты врасплох на прогулке с собачкой и совершенно искренне улыбаются в камеру, как будто увидели старого знакомого.

И вся эта жизнь, проходящая как будто бы на виду у всех, совершенно лишена привкуса шумихи, скандальности, показной публичности или стремления продемонстрировать свои «трещины». Как и подобает истинной принцессе.

10 марта «Зима» проведет в Лондоне показ документального фильма «Анна Ахматова. Вечное присутствие» и встречу с его автором Еленой Якович. Ведущим вечера станет главный редактор «Зимы» Сергей Николаевич. Билеты уже можно приобрести по ссылке. А мы пока делимся фрагментом из книги Шарлотты Казираги La fêlure («Надлом») — отрывком из главы, посвященной жизни и поэзии Анны Ахматовой.  

«У СТЕН ТЮРЬМЫ»
(фрагмент)

Сила отзвука Ахматовой – в ее аскетичной манере письма и редкой способности с поразительной точностью уловить деталь, ощущение или потаенный жест повседневной жизни. Она воплощает новый образ в русской поэзии – женщину, говорящую о собственных чувствах от первого лица, прямо и без патетики. Ее короткие, резкие стихи – словно фрагменты жизни, переданные с почти кинематографической выразительностью. С самого начала Ахматова была не только поэтессой большого дарования, но и живой легендой, к которой стекались толпы на каждое публичное выступление. Низкий спокойный голос, высокая темная фигура и непостижимый взгляд – в нем угадывались и цыганский огонь, и молчаливая магия сивиллы и суровая величавость античной трагедии.

Говорят, Сталин питал к ней особое недоверие, воспринимая ее как влиятельную и опасную личность. Жданов, его ближайший соратник, клеймил ее как «блудницу и монахиню, у которой блуд смешан с молитвой». В 1930-е годы она была официально приговорена к молчанию: лишена права печататься и исключена из официальных литературных кругов. Это было начало сталинских чисток – эпохи Большого террора, политических процессов и произвольных арестов. Трудно представить себе эту атмосферу всеобщей подозрительности и паранойи: «Мы учились говорить намеками, ходить, опустив глаза. У стен были уши, а у окон – тени».

Писатели и поэты ощущали постоянную слежку – каждый их шаг, каждое действие были под наблюдением. Ленинград превратился в тюрьму под открытым небом, и Ахматова больше не могла говорить свободно. Ее единственный сын, Лев Гумилев, был арестован 10 марта 1938 года политической полицией Ленинграда. Вначале он оказался во внутренней тюрьме НКВД, а затем его перевели в «Кресты». Ахматова ежедневно приходила туда, в надежде получить новости, передать посылку или просто услышать его имя. Она не знала, жив ли он, и когда состоится суд. Лишь в сентябре 1939 года ей стало известно о приговоре – десять лет лагерей. В течение восемнадцати месяцев она проживала это мучительное ожидание у стен тюрьмы, вместе с другими женщинами, которые молча испытывали ту же боль. Сталинская судебная система была сурова, и добиться официального ответа было настоящим испытанием. 

Как все матери и жены, она была предоставлена на милость слухов, шепота и почти невыносимого чувства беспомощности.

Перед ленинградской тюрьмой нельзя кричать. У этих стен не плачут. Терпят. Молчат. Порой боль превосходитслезы и делает язык беспомощным. Боль искажает лица и тихо проникает в тела, коченеющие от холода. Ожидание не зрелищно – это безвыходная тяжесть, порожденная истощением и монотонным повторением одного и то же ритуала. Это подвешенное состояние боли, которая не находит утешения, и жизнь во времени, что перестало идти вперед. 

Эти женщины, связанные общим горем, каждый день встречались у тюрьмы, но не разговаривали друг с другом, пока одна из них не обратилась к Ахматовой: «Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом): «А это вы можете описать?».

Ахматова дает ей обещание, однако держит собственное мучение словно на расстоянии, не в силах принять это ожидание у тюрьмы как свое. Она не может сказать себе: «Я пережила это», словно была там, но на самом деле ее там не было. «Нет, это не я, это кто-то другой страдает». Когда событие выходит за пределы выносимого, мы неспособны поверить в реальность пережитого, и сознание расслаивается. 

Человек лишен возможности сказать «я», говорить от своего имени и принимать свое прошлое. Ахматова будто изгнала из себя невыносимость этого ожидания – она не смогла встроить его в поток своей жизни. «Я бы так немогла». Травматические события проделывают дыры в биографии и замораживают память в забвении: ни помнить, ни забыть невозможно. Отстранение от реальности – строго говоря, не деперсонализация и не амнезия, а рефлекс выживания, способ не разрушить себя воспоминаниями. Но женщина, обратившаяся к Ахматовой в очереди, открывает ей выход из молчания. Она не просит рассказать о боли и чувствах, а только о том, что они пережили вместе. Просит говорить за всех остальных и тех, кто никогда не сможет написать. 

Она вырывается из внутреннего заточения, переходя от «я» к «мы». Став на место всех этих женщин, она парадоксальным образом постигает собственную боль. Это обещание написать выводит ее за пределы собственной личности и помогает преодолеть невозможность сказать «я». Трещина перестает быть личным внутренним взрывом, тихим надломом психики. Она становится общей раной, коллективной памятью. Только в чужом взгляде и множестве голосов слово начинает обретать свободу. 

Ахматова трудилась долгие годы над созданием «Реквиема» – поэмы о страданиях у стен ленинградской тюрьмы. Эта боль не просит ни жалости, ни стенаний; ее слова подобны выточенным камням и тяжелым глыбам гранита. Выразить ее можно только фрагментами, тяжелыми и неподвижными, которые она высекает, превращая в словесное надгробие, что никто уже не сможет забыть. Эти матери, сломленные ожиданием у тюремных стен в Ленинграде, становятся непреложным знаком истории, брешью в человечности. Они олицетворяют разрыв в порядке мира, пролом, обнажающий бесчеловечность тоталитарной власти и полную уязвимость человека перед ней. Официальная история хотела бы стереть их, сделать безымянными тенями, но памятник должен стоять именно там, где они ждали.