Нуреев навсегда. Как прошла премьера балета Кирилла Серебренникова в Берлине

В ФРГ «Нуреева» единогласно называли главной театральной премьерой сезона задолго до его выхода на сцену. И этот статус был понятен. Балет давно существует не только как художественное произведение, но и как символическая история.

В 2017 году премьера «Нуреева» в Большом театре была отменена за три дня до выхода. Официально объявили, что спектакль «не готов». Но мало кто сомневался, что речь шла не о технических проблемах. Постановка слишком прямо говорила о биографии Рудольфа Нуреева, включая его сексуальность и побег из страны. Через месяц после отмены премьеры режиссер Кирилл Серебренников оказался под домашним арестом по делу «Седьмой студии». Когда балет все же вышел на сцену в декабре 2017 года, режиссер не мог присутствовать на собственной премьере. Спустя несколько лет спектакль окончательно исчез из репертуара Большого театра.

«Мне казалось, что с этим балетом мы распрощались, но Руди решил продолжить свою жизнь… Скажу честно, достаточно трудным было вообще решиться на этот проект. И это, конечно, отвага художественного руководителя Staatsballett Berlin Кристиана Шпука в то время, когда в Берлине урезается культура и сокращаются дотации на культурные проекты. И сделать такой огромный культурный проект, где одних костюмов около 600 и на сцене сотни людей. Наш спектакль – это размышления о танце, балет о балете, размышления о красоте и художнике, который преодолевает свое эго, о человеке, который хрупок, а его искусство живет дольше, чем его бренное тело, о старости, от которой невозможно сбежать, о возрасте, которое всегда берет свое»,

– делится с нами Кирилл Серебренников, через пару дней после премьеры.

Сегодня эта история получает долгожданное возвращение, если не сказать, восстание в Берлине. Строго говоря, это не балет в чистом виде, а излюбленная режиссером мультижанровая алхимия и пиршество, что мы недавно видели в его «Легенде» о Параджанове, еще один неудобный для системы гений. Здесь и балет, и опера, и драматический театр, и моноспектакли внутри спектакля, и танцы drag queens. Как бы сказали британцы: «So Serebrennikov».

Весь балет разворачивается как аукцион. На сцене продаются вещи Рудольфа Нуреева – костюмы, фотографии, афиши, мебель, ковры, личные предметы. Каждый новый лот как психологический триггер запускает воспоминание, сцену из жизни, фрагмент балетной карьеры. Эта структура позволяет режиссеру собрать биографию Нуреева не как линейный рассказ, а как монтаж памяти. Судьба танцовщика возникает из отдельных вспышек: репетиции, гастроли, вспышки славы, богемная жизнь Парижа и Лондона, сцены из классических балетов.

Через эту структуру на сцене возникает целая галерея фигур, без которых невозможно представить жизнь Нуреева. Балерина Марго Фонтейн, его легендарная и обожаемая партнерша, Эрик Брюн, коллега и возлюбленный, ленинградский педагог Александр Пушкин, Наталья Макарова и Алла Осипенко, балерины того поколения, которое вместе с ним изменило лицо балета. Особенно мощно работают массовые сцены. Кордебалет Staatsballett Berlin превращает их в большие хореографические картины. В этих эпизодах спектакль неожиданно расширяется и начинает дышать с оперным масштабом.

Проводником по этой структуре становится Один Байрон, играющий рассказчика и аукциониста. Его персонаж открывает и закрывает эпизоды, объявляет лоты и постепенно превращается в своеобразного хроникера жизни Нуреева. Байрон много лет работал в труппе «Гоголь-центра», и его сотрудничество с Кириллом Серебренниковым давно стало важной частью этой театральной вселенной. Сегодня он продолжает эту линию уже за пределами России в постановках режиссера «Гамлет» и вышеупомянутой «Легенде».

С Байроном на сцене конкурировать почти невозможно. У него та самая нуреевская энергия – притягательный нарциссизм и голос, который мгновенно подчиняет себе каждого в зале. Байрон всегда работает на грани комедии и трагедии, это завораживает. Особенно это чувствуется в сцене легендарной голой фотосессии у Ричарда Аведона, где он играет фотографа. Байрон полностью перехватывает внимание зала, хотя на сцене обнаженный Нуреев стоит спиной к залу, и мы видим идеальное тело Давида Мотта Соареса, а на слайдах — реальные фотографии Аведона.

Эпизод заканчивается взрывом аплодисментов, реакцией, которая в балете обычно сопровождает виртуозную коду или серию фуэте. И здесь возникает почти парадоксальное ощущение. Байрон, не делая ни одного танцевального движения, оказывается таким близким к феномену Нуреева. Они оба не только виртуозы техники, но и сценические хищники, подчиняющие себе пространство, публику и даже партнеров по сцене. Байрон обладает тем же качеством: редкой способностью присваивать себе сцену и все начинает вращаться вокруг него.

Главную партию Нуреева танцует Давид Мотта Соарес, бывший премьер Большого театра, который покинул Россию после полномасштабного вторжения в Украину, сегодня он премьер Staatsballett Berlin. Более точного символизма трудно придумать. Балет о танцовщике, который однажды перепрыгнул через политическую границу, сегодня исполняет артист, чья собственная биография тоже связана с разрывом с российской сценой. 

При этом Нуреев Соареса совсем не похож на привычный миф. Его герой тонкий, уязвимый, почти интровертный. В первых сценах это даже может показаться неожиданным решением. Исторический Нуреев был человеком взрывного темперамента, резким, иногда грубым, с агрессивной испепелявшей харизмой. Соарес выбирает другую стратегию, его Нуреев – не легенда, а человек. Именно поэтому сцена побега в парижском аэропорту Ле Бурже становится настоящим переломом спектакля. В этот момент Соарес буквально меняется на глазах. Он перелетает через металлические ограждения с такой отчаянной решимостью и болью, что сцена перестает быть реконструкцией исторического «прыжка Нуреева». Здесь он будто танцует про себя, это уже что-то личное.

«Я действительно чувствую личную связь с Рудольфом Нуреевым, особенно, да, в этой сцене побега… В некоторые моменты я чувствовал, что могу просто быть самим собой, и порой становилось трудно отделить игру от реальной жизни»,

– рассказывает Давид после премьеры Наташе Киселевой.

Соарес признается, что помимо балетных репетиций он глубоко погрузился в жизнь Рудольфа Нуреева: смотрел документальные фильмы, изучал фотографии, читал интервью танцовщиков, которые работали с ним. Он провел более трех месяцев, занимаясь исследованием и подготовкой, и в какой-то момент это стало для него почти одержимостью.

«Давид Соарес, который танцует Нуреева, — это абсолютное чудо. Это огромный артист и танцовщик, который делает невозможное возможным: на него смотришь, буквально не дыша… Он может делать со своим телом практически все. Оно превращается в мощный инструмент — выразительный, провокационный, порой даже поломанный. Он может быть каким угодно. Это огромнейший талант.

… В этой роли Давиду удалось добиться сочетания благородства, которое в нем есть по природе. Он человек абсолютно невероятного благородства, но при этом с какой-то взрывной страстью, с внутренней сущностью и сексуальностью, которая была у Рудольфа Хамитовича. Это одно из его главных качеств, о котором писали многие. Нуреев всегда был провокационным, страстным и объектом вожделения для многих людей, всех полов»,

— рассказывает нам Кирилл Серебренников.

У Давида двойная ответственность, помимо игры легенды балета, еще и символ сцены и места. Берлин для самого Рудольфа Нуреева был городом не случайным. После своего знаменитого побега из СССР в 1961 году он неоднократно танцевал здесь, прежде всего на сцене Deutsche Oper Berlin. Именно здесь публика видела его в партиях, которые стали частью его легенды – принца Зигфрида в «Лебедином озере», Альбрехта в «Жизели», Базиля в «Дон Кихоте». Поэтому сцены из этих спектаклей публика воспринимала аплодисментами авансом. Нуреев любил этот город. Разделенный Берлин времен холодной войны сам был символом исторического раскола, границы между Востоком и Западом, которую Нуреев однажды пересек. Поэтому возвращение истории танцовщика именно на эту сцену сегодня воспринимается не просто как новая премьера.

«Искусство – это всегда зеркало, в котором отражаемся мы сами. Для меня было важно повторить именно тот балет. Поэтому мы решили сделать такую капсулу времени, максимально приблизиться к тому спектаклю в Большом театре. Да, здесь другие артисты, но у них была такая готовность освоить сложный хореографический рисунок Юры Посохова. У них была такая готовность это все сделать, столько желания создать и воссоздать все это вместе. И мне кажется, нам это удалось»,

– комментирует специально для «Зимы» Кирилл Серебренников.

Хореограф Юрий Посохов не пытается реконструировать стиль самого Нуреева буквально, а скорее показывает ту революцию, которую танцовщик совершил в мужском балете. До Нуреева мужская партия в классическом балете в значительной степени оставалась вторичной: танцовщик выполнял роль партнера балерины. Именно Нуреев радикально изменил эту модель, превратив мужчину из спутника балерины в равноправного героя сцены. Поэтому мужские партии здесь построены на мощной прыжковой технике, длинных диагоналях и подчеркнутой физической энергии. Танец постоянно сталкивается с театром, и именно в этом напряжении возникает главный нерв спектакля.

На эту же задачу работает музыка Ильи Демуцкого: она создает эмоциональный ландшафт и сегодня, спустя девять лет, звучит особенно пронзительно, сохраняя ту же симфоническую масштабность и кинематографичность.

«Партитура в своей основе осталась той же, что и в версии для Большого театра. Однако при переносе спектакля в другой театр неизбежно возникают определенные корректировки. Они, как правило, связаны с практической работой с конкретным оркестром, хором, певцами и акустикой зала. Это нормальный процесс адаптации спектакля к новому театру. Я бы сказал, что это не новая версия партитуры, а скорее уточнение и шлифовка деталей.

– говорит композитор. По его словам, возвращение к этому материалу спустя девять лет стало очень личным опытом.

«Для меня это, конечно, очень сильный и во многом эмоциональный момент. Этот спектакль имеет сложную судьбу, и его появление на европейской сцене – это не просто еще одна постановка балета, а продолжение его жизни в новом контексте»,

– Илья Демуцкий.

Финал спектакля неожиданно тихий. На сцене появляется уже тяжело больной Нуреев, тот период его жизни, когда он возглавлял балет Парижской оперы и в последние годы выходил к оркестру как дирижер. Соарес медленно спускается со сцены в оркестровую яму, поворачивается к залу, получает аплодисменты и начинает дирижировать оркестром. Контртенор Иван Бородулин поет старинную татарскую песню. Музыка постепенно растворяется, в зале наступает звенящая тишина. Занавес опускается. И в этот момент все понимают: Нуреев – это навсегда.