На юге Гамбурга, в одном из его живописных пригородов, за стройным рядом вилл из красного кирпича, утопающих в кустах сирени и рододендрона, я разглядел силуэт смотровой башни на фоне тёмного неба, потом кусок стены с колючей проволокой, один барак и его одиннадцать теней на земле. А чуть поодаль, за зданием бывшего завода, – странное, ровное словно газон, поле диких цветов. Именно здесь, говорят, был развеян прах пятидесяти тысяч заключённых концлагеря Нойенгамм. В списке на мемориальной стене мне удалось отыскать знакомое имя: Сергей Набоков.
В детстве мальчики были так похожи, что их часто принимали за близнецов.
Несмотря на внешнюю схожесть, характерами Владимир и Сергей не могли разниться более. С малых лет будущий писатель славился бойким темпераментом, самоуверенностью, пристрастием к играм на свежем воздухе, весёлостью. Сергей же, как его дядя, отличался «обнаженностью чувств Пруста». Он был намного застенчивее, чувствительнее, прилежнее в домашнем обучении и занятиях на фортепьяно. Это отличие в характерах братьев хорошо видно на их подростковых фотографиях. Вот Владимир: широко расставленные ноги, руки акимбо, поднятая вверх от лица панама, нагловатое выражение лица всегда готового идти в бой мальчугана. А вот стоит слева его брат Сергей: подогнутое внутрь колено, скрещённые на груди руки, спрятанное под полями шляпы лицо обиженного ангела или девочки-подростка.
Интересно, это случилось до или после? Эта фотография была сделана до или после того дня, когда старший брат открыто и бессердечно предал младшего? Судя по выражениям их лиц, раскол в семье уже произошёл. Точнее, раскол между Сергеем и остальными Набоковыми. Заинтригованный пубертатными переменами и усиливающейся скрытностью родного брата, Владимир как-то выкрал и прочёл личный дневник Сергея. Представляю его победоносный крик, когда Владимир пронёсся через весь дом с трепыхающейся в его кулаке белой бабочкой дневника брата, – вот доказательство его инаковости! Маменька, папенька, а Сергей-то наш – бугор! Поглядите!
До конца жизни Сергей останется изгоем в своей семье. До последней страницы его воспоминаний Владимира будет преследовать тень брата.
Всего одиннадцать месяцев разделяли Владимира и Сергея. Каким же непростым, должно быть, выдался год их рождения для Елены Ивановны Набоковой… Согласно довольно сомнительной теории, именно по материнской линии – от дяди к племяннику – передаётся склонность к гомосексуальности. Пример Набоковых эту странную гипотезу частично подтверждает.
Василий Иванович Рукавишников, старший брат Елены Михайловны, имел репутацию искателя приключений и эксцентрика. Бывало, всем на смех укладывался навзничь посреди бальной залы, жалуясь на боль в грудной клетке (как оказалось позднее, приступы были вовсе не шуточные, скончался дядя Набоковых в возрасте сорока четырёх лет от стенокардии). «Приключения» же Василий Иванович искал, как правило, в Италии и Северной Африке. Как и для многих гомосексуалов его поколения и социального положения, долгие путешествия в тёплых странах служили удачным предлогом не связывать себя буржуазными узами «цивилизованного общества», а жить своей жизнью – в том числе сексуальной.
Когда же Василий Иванович, наконец, возвращался в родные места, большую радость ему приносила возможность полюбоваться старшим из братьев – Владимиром. Его он, по воспоминаниям самого Набокова, любил сажать себе на колени. Ему он и завещал всё свое имущество внутри России, включая то самое имение в Рождествено, что мелькает в фильмах о писателе, и где сегодня с переменным успехом работает музей. Свои виллы и замки вне России Василий Иванович завещал, по словам членов семьи, «какому-то итальянцу». Почему не Сергея баловал Василий Иванович? Узнавал самого себя в младшем племяннике?
Будто отражёнными в разбитом зеркале сложатся жизни Владимира и Сергея. Оба отучатся в Кембридже «по одним и тем же предметам и с одинаковыми отличиями». Выдворенные из родового имения и из родной страны, оба осядут сначала в Берлине, затем в Париже, где будут давать уроки английского и русского. Редко пересекаясь и еще реже по-настоящему общаясь, и Владимир, и Сергей найдут себя в изящной словесности. Однако, младший брат – сомневающийся, неуверенный, давно оставшийся без поддержки близких – так и не рискнёт претендовать на публикацию и признание. Его стихи будут утеряны. Его семьёй станут друзья, среди которых знакомые имена – Павел Дягилев, Гертруда Стайн, Павел Челищев, Жан Кокто. В той парижской компании Сергей Набоков и познакомится в 1926-м году с Германом Тиме, эстетом, наследником австрийского страхового магната.
Когда спустя несколько лет совместной жизни Сергей и Герман наконец-то увиделись с Владимиром Набоковым в Париже, тот моментально отрапортовал семье: «Сегодня завтракал около Люксембургского сада с Сергеем и его мужем. Муж, должен признаться, очень симпатичный, quiet, совершенно не тип педераста. Я всё же чувствовал себя несколько неловко, особенно когда на минуту подошёл какой-то их знакомый, красногубый и кудрявый».
Судя по многочисленным пассажам, великий русский писатель так и не изменил своих взглядов, презирая «греховность» родного брата. В другом его письме читаем: «Был у Нины [Берберовой]… Рассказывает, что все педерасты всполошились, когда узнали, что она пишет жизнь «Чайковского», согузника их». К слову, ту самую биографию Чайковского на французский перевела Мина Журно, с которой у Нины Берберовой был многолетний роман.
Вдали от безумной толпы, в фамильном замке семьи Тиме Вейсенштайн в Восточном Тироле пара мужчин – Сергей Набоков и Герман Тиме – обосновалась в 1931-м году. Какой холодной и необжитой, вероятно, была сперва эта крепость одиннадцатого века – с поднимающимся мостом, глубоким рвом, высокими укреплениями… Каким безопасным убежищем казался им, должно быть, этот каменный дом, зависший над пропастью.
В начале лета 1940-го года Сергей вернулся в Париж навестить семью. Он обнаружил квартиру Набоковых пустой. Не предупредив Сергея, те бежали от наступающих фашистов последним рейсом пассажирского лайнера «Шамплен». У Веры Набоковой еврейские корни: её нужно было спасать от преследований.
Жертвами организованного преследования фашистов, однако, являлись далеко не только евреи. Политическая оппозиция, чернокожие люди, свидетели Иеговы, люди с ограниченными возможностями, рома и другие этнические группы, маргинальные люди, называемые «асоциальными лицами», гомосексуалы, бисексуалы и другие мужчины, обвинённые в однополых связях, – в общем, все те, кто исключался из арийского стандарта Гитлера.
Открытый гомосексуал всю свою жизнь – с того самого дня, когда родной брат вырвал дневник и выдал его родителям, – Сергей был арестован в июле 1941-го года по статье 175 Уголовного кодекса Германии. «Каторгой до десяти лет наказывается мужчина, совершивший разврат с другим мужчиной». Спустя пять месяцев заключения Сергея выпустили за отсутствием доказательств, но, как теперь известно благодаря архивам стапо и гестапо, оставили под постоянным надзором криминальной полиции. 15 декабря 1943-го года его вновь скрутили и под номером 28631 отправили в Нойенгамм. Официальным поводом стало то, что Сергей, якобы, укрывал у себя в спальне сбитого английского лётчика. Извращенец и предатель в одном лице – очень удобно.
Путь братьев-близнецов разошёлся. Успешно обосновавшись в Америке, Владимир Набоков стал преподавателем в университете, а с публикацией его романа о запретной любви – всемирно признанным, богатейшим писателем.
За ту же запретную любовь, прожитую открыто, Сергей Набоков был растерзан в немецком концлагере. Более ста тысяч мужчин с розовыми треугольниками на полосатых рубашках стали жертвами фашистов в годы войны.
В своих блестящих воспоминаниях «Другие берега» великий писатель практически не упоминает родного брата. Тем не менее, тень Сергея проходит через всё его творчество. Говорит о многом один тот факт, что роман «Лолита» планировался как история о братьях-близнецах, один из которых влюблён в другого. И только лишь в вышедшем на русском языке в 1999-м году английском варианте воспоминаний Набокова Speak, Memory: AnAutobiography Revisited мы наконец-то читаем:
«Говорить о другом моем брате мне, по различным причинам, необычайно трудно. Запутанные поиски Себастьяна Найта, с их беседками и матовыми комбинациями, ничто в сравнении с задачей, от решения которой я уклонился в первом варианте этих мемуаров и перед которой стою теперь…
Он не более чем тень, на заднем плане самых пёстрых и подробных моих воспоминаний. Меня нежили и баловали, он же лишь присутствовал при этом…
Мы редко играли вместе… В десять он заинтересовался музыкой. Я подкрадывался сзади и тыкал его пальцами под ребра – горестное воспоминание…
Примерно в это же время, страница из братнина дневника, найденная мной на его столе и прочитанная, и по причине дурацкого удивления показанная домашнему учителю, который тут же показал ее отцу, прояснила, задним числом, некоторые странности его поведения в прошлом…
Университет мы окончили по одним и тем же предметам и с одинаковыми отличиями, после чего он перебрался в Париж, где в последующие годы давал уроки английского и русского, совсем как я в Берлине…
О нашем отъезде в Америку он узнал уже погодя… с сожалением думаю о брате, изливающим своё заикающееся изумление равнодушной консьержке…
Брата арестовали, обвинив в том, что он «британский шпион», и отправили в гамбургский концентрационный лагерь, где он умер от истощения 10 января 1945 года.
Это одна из тех жизней, что безнадежно взывает к чему-то, постоянно запаздывающему, – к сочувствию, к пониманию, не так уж и важно к чему, – важно, что одним лишь осознанием этой потребности ничего нельзя ни искупить, ни восполнить».
Я вспоминал историю жизни Сергея Набокова, бродя под высоким чёрным небом вдоль стен барака, его одиннадцати теней на гравии и заброшенного кирпичного завода, что успешно функционировал на территории концлагеря. Да-да, все те живописные гамбургские домики собирались из погубленных судеб невинных людей. Более всего в Нойенгамме меня поразила белая каменная ваза, вдруг выросшая передо мной из травы… Какое-то подобие фонтана? Здесь? В концлагере? Потом мне попалось фото или даже – о боже! – открытка… На территории Нойенгамма находились семейные резиденции управляющих лагерем. Со всеми удобствами, включая вот и фонтан в саду.
Я мысленно перечитывал ненаписанные книги Сергея Набокова, стоя у неприступных стен его с Германом дома, у стен замка Вейсенштайн в Австрии. Я думал о том, как всё-таки хорошо, что они успели встретиться, что прожили здесь вместе десять лет.
Я вспоминал, как после ареста, после предательства, после убийства Сергея, вскоре был арестован и Герман. Однако, тот выжил. После войны Герман Тиме вернулся в Вейсенштайн и умер в своём замке в одиночестве в 1972-м году.
Накрапывал дождь. Я медленно обходил холодные стены и представлял себе другой, более счастливый и мирный путь, которым мог бы пройти Сергей Набоков, если бы не фашисты правили бал, если бы… «Где все цветы теперь? Что-то случилось… Где теперь все цветы? Что-то пошло не так…». А еще я думал о его семье, о сёстрах, о Владимире, которые ещё много лет получали письма и звонки от выживших заключённых лагеря Нойенгамм. Бывшие заключённые с благодарностью рассказывали Набоковым о том, насколько добрым, щедрым и мужественным оставался в лагере Сергей.
Каково было читать эти письма Владимиру?
Первый греческий отель Barrière Collection откроется 27 июня на побережье Параги. Отель расположен между двумя…
— Можем сделать шаг к самому началу истории? Как ваша семья пришла в гостиничный бизнес…
«Минотавр» Андрея Звягинцева (Франция-Латвия-Германия) Кадр из фильма «Минотавр» Андрея Звягинцева. Фото: Palace Films Несомненное событие…
Нынешний визит писателя на британские земли начался еще в пятницу, 29 мая. В пространстве старинной…
Всезнающий интернет подсказывает, что название ливерпульской улицы Dungeon Lane не имеет никакого отношения к dungeon, подземелью или темнице.…
Оперный фестиваль Glyndebourne Где: Glyndebourne, New Rd, Lewes BN8 5UUКогда: с 21 мая по 30 августаБилеты по ссылке.Фестиваль в оперном…