Вчера, 17 сентября, «Зима» собрала гостей в лондонской October Gallery на встречу с Леонидом Десятниковым. Вечер назвали «Попытка восхождения» — в честь его кантаты, посвященной ¬репатриации в Израиль. Но разговор получился намного шире: о музыке, Петербурге, Большом театре, и о том, почему от собственного прошлого композитору, пожалуй, и не нужно освобождаться. А уже сегодня музыка Десятникова прозвучит в Wigmore Hall — в исполнении Павла Колесникова, Самсона Цоя, Богдана Волкова и Адриана Брендела.
С Десятниковым вообще сложно соблюдать торжественность. Кажется, стоит разговору приобрести хотя бы намек на пафос — и он тут же делает все возможное, чтобы его разрушить. На вопрос о том, чего он ждет от сегодняшнего концерта в Wigmore Hall, композитор ответил: в первую очередь собирается наслаждаться Равелем, потом Шубертом, потом Рахманиновым… И — ни слова о себе.
В Лондоне Десятников бывает редко. Впрочем, как выяснилось, он вообще «нигде не частый гость». Последние четыре с половиной года композитор живет в Хайфе и предпочитает называть себя репатриантом — удобное слово, позволяющее не выбирать между более драматическими определениями вроде эмиграции и релокации. Сам Лондон ему при этом «дико нравится»: город, по его словам, абсолютно великий.
От Англии довольно быстро перешли к Петербургу, а от Петербурга — к Большому театру. Ведущий вечера Сергей Николаевич вспомнил тот недолгий период, когда Десятников оказался музыкальным руководителем Большого. Зачем композитору, который явно не производит впечатления человека, мечтающего об административной карьере, понадобилась такая должность?
«Вы знаете такое русское слово «прикол»? Вот — по приколу», — ответил Десятников.
Он описывает себя тогдашнего примерно как «декадентского фрика», назначение которого руководителем уже само по себе — интересный жест. Знаменитым проектом в Большом стали «Утраченные иллюзии» — балет Десятникова и Алексея Ратманского по мотивам Бальзака. Потом на экране появились «Дети Розенталя» — опера Десятникова на либретто Владимира Сорокина, премьера которой прошла в Большом театре в 2005 году и сопровождалась громким скандалом.
Спустя двадцать лет сам композитор смотрит на ту историю довольно отстраненно. Он заметил, что даже восторженные и разгромные рецензии того времени часто были не столько разговором о музыке, сколько реакцией на политический и общественный конфликт вокруг постановки — и имя Владимира Сорокина. Зато четыре сезона в Большом и последовавшие гастроли для современной оперы он считает вполне достойной судьбой.
— Это воспоминание о спектакле, весь этот резонанс — оно осталось в вас каким-то шрамом? Есть ощущение неудовлетворенности от того, что всё получилось не совсем так, как вы хотели?
— Я вообще об этом не думаю. Я думаю только о том, что делаю в данный момент. Это было больше двадцати лет назад и сейчас уже не имеет ко мне никакого отношения. Когда работаешь, погружаешься в какой-то параллельный мир. Потом выныриваешь — и у тебя уже другая жизнь. А тот мир остаётся где-то… elsewhere.
От оперы разговор перешел к киномузыке — всё-таки, как заметил Сергей Николаевич, 90-е годы прошли на фоне картин «Подмосковные вечера», «Кавказский пленник», «Затерянный в Сибири» — всё с музыкой Десятникова.
От кино разговор естественно перешел к советскому прошлому — еще одному материалу, который в музыке Десятникова возникает снова и снова. Особенно подробно вспомнили симфонию «Зима священная 1949 года». В ее основе — найденная на подмосковной даче советская книга для школьников Stories for Boys and Girls, предназначенная для изучения английского языка.
«Там были удивительные тексты, явно переведенные с русского. Например: Moscow is full of wonderful things — “Москва полна чудес”. Какие-то такие формулы, которые намертво сидят у нас в голове.
Я решил поиграть в то, что совершенно не понимаю, о чем идет речь. Представил себя археологом, который на чужой территории раскапывает нечто, о чем не имеет ни малейшего представления. Этот археолог не знает, что перед ним совершенно ничтожные тексты, не представляющие никакой художественной ценности, — и воспринимает их как нечто великое и монументальное.
На этом контрасте — ничтожного текста и очень помпезной, очень советской по духу музыки — и возникло сочинение The Rite of Winter, 1949. И я, надо сказать, получил огромное удовольствие от работы с этим материалом».
А можно ли вообще избавиться от музыки, которую слышал в детстве — и от советского прошлого? Можно ли «перепридумать» себя самого?
«Вот перед вами композитор, который родился в Харькове и поневоле слушал советское радио — от него невозможно было отвлечься. В тебя входят какие-то интонации, аккорды, обороты, манера пения — прежде всего через популярную музыку. И потом все это неизбежно проявляется в том, что ты сочиняешь.
Можно ли от этого освободиться? Не знаю. Наверное, нельзя.
Композитор состоит из собственного слухового опыта — из той музыки, которую он когда-то слышал. Он не может сочинить что-то, чего совсем не знает: хотя бы подсознательно это в нем уже есть».
Другой важный пласт — еврейская музыка, и в первую очередь «Попытка восхождения», давшая название вечеру. «Восхождение» — буквальный смысл слова алия, возвращения еврея в Израиль. Название кантаты, заметил Десятников, довольно красноречиво: если это именно попытка восхождения, значит, до конца она, вероятно, не удалась.
В произведении звучат три языка — русский, украинский и иврит. Первые семнадцать лет жизни Десятников провел в Украине; иврит же, по его признанию, так и не выучил и осваивал необходимый текст с помощью людей, которые знают язык гораздо лучше. Три части — не хронология биографии, а скорее три разных взгляда на один и тот же сюжет.
А в основе его новой работы — идиш и записи еврейского фольклора, сделанные после Второй мировой войны в Украине. Среди источников — пуримшпили, народные театральные представления на библейские сюжеты: шумные, сатирические, пародийные и довольно «соленые».
«Слабоумие и отвага, конечно, — шутит Десятников. — Взялся за сочинение, которое потребует от меня значительных усилий, а заниматься своим делом мне с возрастом становится всё сложнее и сложнее. Это произведение должно длиться как минимум — вернее, как максимум — около часа. А час музыки — это очень много для семидесятилетнего композитора».
За вечер показали множество фрагментов из фильмов, балетов и спектаклей, пока Десятников не заметил, что во всех выбранных примерах музыка почему-то обязательно сопровождалась изображением.
— Музыка самостоятельна без визуального ряда тоже, — иронично заметил он. — И там свои законы, свои правила, свой синтаксис. Это крутейшая вещь.
Чтобы продемонстрировать это, к роялю вышли Павел Колесников и Самсон Цой — участники сегодняшнего концерта в Wigmore Hall. В финале встречи они исполнили пьесу Десятникова «Детское диско».
Собственно, кульминация и не могла быть иной. Почти два часа Десятников — иногда терпеливо, иногда иронично — объяснял нам, откуда приходит музыка: из забытых клавиров и советских учебников, из Стравинского и Равеля, старого кино, идиша, Харькова, Петербурга и Хайфы.
А потом, как и положено композитору, напомнил: вообще-то музыка ничего этого объяснять не обязана. И — если идти дальше — не выражает ничего, кроме самой себя.
Фото: Мириам Комиссар
