О творческой лаборатории в Лондоне и не только: самое интересное из разговора с Дмитрием Крымовым

Недавно вы начали новый проект в Лондоне. Расскажите, чем вы занимались с начала войны и какие у вас планы?

Я начал делать спектакли почти сразу же, как мы переехали. Мы уехали на следующий день после начала войны — уехали на репетиции, куда были куплены билеты за полгода, ещё не понимая — надолго это или навсегда, на месяц или полтора. На стене так и осталось расписание моих репетиций на полтора-два года вперёд.

В полубессознательном состоянии я поставил «Вишнёвый сад» в Филадельфии — это было страшно. Потом я начал ставить спектакли в разных местах, где это было возможно — Литва, Латвия. Позднее мы с нашими друзьями создали лабораторию в Нью-Йорке, наподобие той, что у меня была в Москве.

Что такое лаборатория? Это несколько хулиганское объединение единомышленников — актеров, художников, композиторов, которые делают спектакли определённого рода. Того рода, которые я умею и хочу делать. Это было сделано для того, чтобы не сидеть и не смотреть в стену. Тогда же мои друзья позвали меня преподавать в Йеле. А это два дня в неделю. И я подумал: «А что я буду делать остальные пять дней?» Я позвал Таню, Инну и предложил им создать лабораторию. И довольно быстро мы начали репетировать, уже выпустили два спектакля. Поэтому сейчас я езжу в Прагу — мы будем запускать там спектакль. Потом — в Италию, потом — Израиль, потом, я надеюсь, мы приедем сюда. 

Такая шальная идея появилась. Здесь [в зале] сидит мой близкий товарищ Алан Кокс — замечательный актер.  Я ему предложил: «Давай сделаем Диккенса». Начали что-то придумывать. Позвонили Люси, которая училась в Йельском университете, когда я там преподавал. Она очень талантливый человек, сделала творческий центр. Она заинтересовалась этим делом, конечно, и нас стало больше на одного человека. Сейчас мы уже делаем кастинг актёров. Также Люба и Игорь Галкины включились в это дело. Не знаю, боюсь сглазить, но как-то… Это дело, мне кажется, набирает друзей. А это ведь лаборатория. Лаборатория — это друзья, в хорошем настроении.

Это не совсем профессиональная работа в привычном смысле. Если все получится — я буду счастлив. Я буду счастлив осчастливить таким образом какое-то количество актеров. А может быть, и вас.

Одна из особенностей пьесы «Все тут» в том, что она была написана в период вашего творческого расцвета в Москве и затрагивает тему перехода из одного состояния жизни в другое. Ощущаете ли вы, что в вашей жизни произошел подобный переход — и пришлось ли вам заново выстраивать творческий процесс и переосмысливать своё будущее?

Да, конечно. Это период такой, который я сейчас боюсь описывать словами, но я помню первое чувство. После этого бессознательного Вишневого сада, который я сделал — наверное, это был неплохой спектакль, но я как  в тумане его делал. И у меня было это чувство, что я стою, а за спиной обрыв. И мои каблуки —  уже висят там, меня как будто качает туда, а там  ничего нету. Вот это ужасное чувство, может быть, некоторые из вас его испытывали.

Позже я сделал первый спектакль в Литве, в городе Клайпеда. Это удивительное чувство — что мне не так страшно поворачиваться. Я на расстоянии 50 сантиметров от этого края. Я вижу продолжение земли, мне есть куда обернуться, куда бежать — нет той пустоты. Это физическое чувство спасения.

И сейчас, с каждым спектаклем, с каждым прожитым днём, с каждым новым товарищем я понимаю, что можно стоять на земле. Конечно же, возникают какие-то новые чувства — что нужно, что можно. А также, серьёзные вопросы: как люди готовы воспринимать эту реальность? Готовы ли увидеть её в каком-то художественном виде? Тем более, это другой язык. И здесь, в Лондоне, и в Америке приходится задумываться: что зрителю близко, а что — нет. 

Одна из особенно интересных и необычных для западного зрителя черт вашего подхода — это стирание границы между драматургом и актёром. В этой пьесе вы провели глубокое исследование, и все культурные отсылки находятся в русском контексте. Как бы вы описали разницу между русскоязычной и западной театральной традицией, разницу взаимодействия с актерами?

Эти мысли будут мне мешать, я стараюсь не думать об этом. Потому что на самом деле — ну вот мы сегодня встретили одного парня, он пришел на кастинг. А мы уже сидели усталые. Я думаю: ну, сейчас посмотрю ещё одного. Надо как-то быть вежливым, задать пару вопросов…

И вот он приходит. Парень, мальчик, ему 21 год. Через пять минут мы замерли. Мы начали с ним играть импровизацию. Я такого не испытывал вообще со времен моих репетиций с Машей Смольниковой, которая здесь играла Софью Золотую Ручку.

И всё — никакой разницы. Нет никакой традиции. У меня с ним не было никакой традиции. Я был полон — он был на грани. И всё произошло.

Так что нет никакой разницы. Это всё сильно преувеличено. Тем более когда речь идет о таких темах, как в этой пьесе. Я не создавал этот спектакль специально для «русских». И как только ведущий начинает говорить: «Я хочу вам рассказать про этого почтальона, который хорошо учился, в институт поступил, а потом всё пошло к чёрту» — всё, мы уже не в «традиции», мы в жизни.

Что приносит вам удовольствие во время репетиций? 

Повседневное вдохновение, которое невозможно упустить.