Париж. «Улей» неправильных пчел

Здесь, за забором, в зелени, едва видный с улицы, стоит «Улей», La Ruche, знаменитый художественный фаланстер, в котором проходили свою «парижскую школу» Шагал, Леже, Архипенко, Паскин, Сутин, Цадкин и многие прочие.

Ажурные ворота заперты, внутрь не попасть, потому что «Улей» — никакой не музей. Это самостийное художественное общежитие, которое с 1902 года существует по своим законам. Почти тем же, которые установил бог-создатель этого художественного рая Альфред Буше (1850-1934). Сам переживший годы бедности, а потом дивно разбогатевший скульптор-монументалист решил создать место, где молодые художники могли бы жить и работать. Как писали современники: «Следуя своим высоким принципам, Буше рассчитывал, что «Улей» поможет художникам быть столь же трудолюбивыми и солидарными, как пчелы, поскольку был убежден: для размышления и творчества необходима атмосфера безопасности».

Посреди заросшего сада стоит круглая башня. Это бывший павильон бордоских вин, построенный Гюставом Эйфелем для Всемирной выставки 1900 года в Париже. Альфред Буше купил его и перевез на эту землю на окраине Парижа, приобретенную по дешевке у соседа-кабатчика. В восьмиугольной ротонде вокруг центральной лестницы разместили более тридцати мастерских. Получилось, вспоминал скульптор Осип Цадкин, «круглое двухэтажное здание. По правде говоря, оно напоминало мрачную головку сыра бри: каждый художник, снимавший здесь помещение, получал свой кусочек этого сыра — то есть мастерскую, начинавшуюся узким клином и постепенно расширявшуюся к большому окну». 

Входной портал прикупили на той же выставке. Это часть Павильона женщин, чьи скульптуры, если судить по украшающим портал фигурам, могли многое продемонстрировать парижанам и гостям столицы. Вино, женщины, художники — все необходимые основы для процветания артистической коммуны были собраны вместе. Покоя и идиллии, конечно, не случилось. Брутальный итальянец, будущий футурист и будущий фашист, квартирант башни художник Арденго Соффичи вспоминал, что «обитатели «Улья» разрывались между иллюзиями и голодом, воюя друг с другом из-за пустяков. Между ревнивыми живописцами и их натурщицами вспыхивали драки, а те совсем голыми убегали к соседям спасаться. Неврастеники, истерики поляки, венгры, русские, иногда люди без гражданства, чаще всего евреи, узнавали адрес «Улья» еще до приезда в Париж».

Сегодняшний «Улей» можно посетить по записи, но только раз в год, в парижские Дни культурного наследия, и запись эта заполнена всегда и навсегда. Лишь однажды мне повезло попасть внутрь, оказавшись гостем одного из художников-обитателей. Он был очень щедр — в том смысле, что не заставил меня весь вечер наслаждаться его искусством, а отпустил побродить по закоулкам коммуны. «Улей» оказался на удивление похожим на свои фотографии и описания начала прошлого века. В центре все та же деревянная лестница, а с круглых площадок двери ведут в мастерские. Правда, маленькие комнатки-«бри», про которые Шагал говорил: «в них либо подыхаешь, либо становишься знаменитым», увеличили, объединив две ячейки в одну и снабдив удобствами. Общий сортир во дворе, стоявший на внутренней улочке, называвшейся Тронной аллеей, уступил место индивидуальным унитазам. Творцам больше не надо сдерживаться, чтобы не спугнуть невовремя налетевшую музу. 

Вокруг ротонды — настоящий волшебный сад с верандами соседних мастерских и вкраплениями скульптур, неизвестно кем созданных и никому не принадлежащих, равно как и оставшимися, наверное, еще со времен Буше запасами камня, которыми с удовольствием пользовались жившие здесь скульпторы. «На следующий день я продолжил свои исследования двора «Улья». Сразу же я заметил, что камни и всякий хлам, сваленные возле здания-театра, представляли собой неисчерпаемую сокровищницу», — писал Цадкин.

Так что Буше позаботился о своих гостях и квартирантах на век вперед. Зря о нем говорят пренебрежительно, как о салонном художнике. Если он и «салонный», то скорее в буквальном смысле: выставлялся на официальных Салонах, что не мешало ему быть отличным скульптором. Жаль, что в саду о нем напоминает только маленький эскиз «Бегунов-олимпийцев», стоявших когда-то в Люксембургском саду. Большую скульптуру переплавили во время оккупации. Друг Родена, учитель Камиллы Клодель, он, конечно, не был учителем ни Цадкина, ни Архипенко. Но разве смогли бы они стать тем, кем стали, без даровой мастерской, предоставленной им «папашей Буше»?

И ведь по-прежнему художники зависят от меценатов. Художественный замок не раз пытались снести. В какой-то момент за него заступился министр культуры Анри Мальро. Сейчас ему помогает фонд семьи Сейду — французских промышленников и киномагнатов, который нам знаком хотя бы по звезде французского кино Леа Сейду.

Много раз проходя мимо, я вспоминал беседу Коровьева с Бегемотом у ограды МАССОЛИТа: «Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов, и сладкая жуть подкатывает к сердцу, когда думаешь о том, что в этом доме сейчас поспевает будущий автор «Дон Кихота», или «Фауста», или, черт меня побери, «Мертвых душ»!». Приятно думать.  Если что-то похожее вдруг обнаружится, то мы заметим, здесь устраивают выставки, на которые можно зайти с улицы. Хорошие выставки. Нормальные. Современное искусство не лучше и не хуже, чем у других.

Конечно, настоящее современное искусство теперь делается не в мастерских. Его производят на фабриках, где дружные рабочие коллективы штампуют произведения Кифера, Ай Вэйвэя, Кунса или Мураками. И именно поэтому «Улей» так ценен.

Я предполагаю, что для художников мучительно жить в ателье Шагала. Неприятно принимать посетителей, которые знают о тебе только то, что ты — не Шагал. Тем не менее они как-то привыкли к тому, что «мы – не они», и живут замкнуто, не торгуя прошлым. Среди них есть заслуженные ульевцы. Например, почти столетний скульптор, родители которого жили здесь, он сам здесь родился и отчасти унаследовал если не стены, то дух этого места, это своеобразное дворянство. 

Немного похоже на обычное парижское жилтоварищество. Вот люди, давно владеющие мастерскими. Вот те, кого сюда принимают, как принимали в мое время в советские гаражные кооперативы. Есть те, кто получает в аренду полноценную мастерскую, правда, стоит она куда дороже, чем обходилась Шагалу. Есть и те, кто живет на птичьих правах. Несколько мастерских дышат на ладан, в них можно жить и работать, пока ремонт не начался, а потом – за забор. Но и это принимают с благодарностью как высокую честь.

Ну и пусть здесь пока не вырастили ни Фернана Леже ни Хаима Сутина ни Блеза Сандрара. Но сам процесс сохранился почти в неизменном виде. Цадкин, лежащий совсем недалеко, на кладбище Монпарнас, сюда не вернется. Шагал тоже. Зато на месте та самая винная бочка, в которой образовывалась целебная художественная плесень «парижской школы». Если сами мастера давно стали музейными экспонатами, то среда, которая их породила, никуда не исчезла. То болото, те светящиеся огоньки, из которых они выросли, здесь мерцают по-прежнему. И в этом, пожалуй, главный смысл «Улья». Не как памятника искусству, а как живого произведения искусства.