Загрузка ...
«Я родилась при Салазаре», — произносила Паула почти с той же интонацией, с какой Майя Плисецкая говорила в своих интервью, что ее детство и юность прошли при Сталине. Непереводимая и непередаваемая гамма чувств: от ярости и гнева на злодейку-судьбу до тайного вызова всем нынешним, тогда не жившим. Вы можете представить себе что-нибудь хуже? Тайное исчезновение людей, неправедные суды, ложь во всех газетах, повальная нищета, скрываемая за картонным фасадом нарисованного благополучия и народного единения с обожаемым диктатором. Вот что такое — родиться и жить при Салазаре.
Первая картина, которую Паула напишет в 15 лет, будет называться «Допрос». Скрюченная фигура на стуле, а за спиной высятся то ли два охранника, то ли санитары в белом. Лиц не видно, их нет. Но от полотна бьет страхом.
По счастью, высокопоставленные и состоятельные родители помогли дочери перебраться на учебу в Лондон, где она всерьез занялась живописью в Slade School of Art. Там впервые раскроется ее дар рассказчицы. Всю жизнь Пауле было важно поведать историю. Не ошеломить цветом, не озадачить навороченной концепцией, не поразить энергией линий и мазков. А именно рассказать про то, что случилось с ней самой, или придумать что-то на ходу или вспомнить какую-нибудь жуткую португальскую сказку, услышанную в детстве от бабушки. Ну, например, у одной очень бедной пары кончились деньги. Им нечем платить за еду. Дети плачут, поэтому жена отрубает грудь и готовит ее всем на ужин. На следующий день она отрубает себе другую грудь. А на третий день она объясняет мужу, что больше нет ничего съестного. И тогда муж говорит: «Что же, дорогая, тогда мы начнем с детей».
Легко вообразить выражение лиц английских преподавателей, когда они выслушивали такие истории, рассказанные вежливой сеньоритой. Впрочем, среди тех, кто учил ее живописи, был и молодой Люсьен Фрейд. Его вряд ли можно было удивить. Он первым просветил ее по части психоанализа и главных открытий своего дедушки. А в мастерской у самой до последних дней на самом почетном месте стояла кушетка, на которой она исповедовалась одному из последователей школы Юнга. Депрессии накрывали ее регулярно с молодости.
В живописи Паулы Реги много всего сошлось. И фрейдистские мотивы, и болезненный женский опыт, и страх перед мужской похотью и жесткостью, и отвращение к неказистой человеческой плоти, и собственные тайные демоны. По признанию Паулы, серьезным испытанием для нее стал натурный класс. Уродливые тела лондонских натурщиков, нанятых, как правило, по дешевке, ассоциировались у нее с прозекторской. Но, конечно, самым большим потрясением на всю жизнь станет ее внебрачная связь с Виктором Уиллингом – лидером их курса, неотразимым харизматиком и образцовым самцом. «Он танцевал лучше всех», — будет вспоминать Паула на склоне лет. И ее карие бездонные глаза загорались счастливым огнём. Но Виктор был женат. А дальше привычный сценарий — любовь, беременность, аборт… Каждый раз, когда она беременела, он возвращался к жене. И так несколько раз. В какой-то момент Паула решила оставить ребенка. Дома ее ждали родители и все та же мрачная, бедная, салазаровская Португалия, где аборты были уголовно наказуемы.
Спустя годы она расскажет свою историю в душераздирающей серии полотен «Аборты». Это будут портреты женщин, скорчившихся над помойными ведрами, с задранными коленями или лежащими на спине с раздвинутыми металлическими стульями ногами. Каждое полотно как обвинительный акт. Каждое лицо со стиснутыми зубами и потемневшими от боли глазами как приговор мужскому миру, где женщина всегда унижена, всегда зависима, всегда должна решать свои проблемы сама.
При этом Паула продолжала преданно любить Уиллинга, который, в конце концов, как офицерский сын и порядочный мужик, на ней женился. И стал отцом троих ее детей. За что получил долю в бизнесе ее отца, а в придачу ещё и дом в Лондоне. И в общем они продержались вместе тридцать пять лет. Хотя было всякое. Но боль, пережитого унижения и обиды, ее никогда не отпускала.
Позднее это прорвется в ее знаменитой серии «Женщины-собаки», выполненной в технике пастель, где все женщины изображены в собачьих позах. Стоят на четвереньках, воют на луну, зло оскаливаются, огрызаются, тоскуют. Но даже когда они сидят на цепи, все равно в них нет ни покоя, ни покорности. «Женщина — «плохая собака», — считала Паула. — Быть женщиной-собакой не означает быть покорной…. Женщины на моих картинах сильные. Быть дикой хорошо. Это физиологично. Кусать, рычать, вовлекаться в свои занятия полностью – это ведь здорово… Собаки учатся у людей и начинают вести себя точно так же, как их хозяева. Женщины тоже учатся у тех, с кем живут. Мужчины их дрессируют определенным образом, но ведь они по-прежнему обладают натурой животного».
Парадокс в том, что непокорной и дикой Паула была исключительно в своём творчестве, а в семейной жизни, она оставалась послушной, терпеливой и любящей, предпочитая оставаться в тени своего яркого, даровитого и амбициозного мужа.
Все приоритеты поменяет болезнь: в 1966 году Виктору диагностировали рассеянный склероз. Он потом еще проживет двадцать лет. И тем не менее основное бремя финансовых и прочих забот Пауле постепенно пришлось взять на себя. Все эти годы она работала, как одержимая. Меняла стили, экспериментировала с техниками. Писала гигантские статичные портреты. Не чуралась графики. В какой-то момент всерьез увлеклась религиозными сюжетами. Потом переключилась на деконструкцию детских сказок, представив вниманию публики свои мрачные версии «Белоснежки», «Матушки Гусыни», «Пиноккио».
Незадолго до своей смерти совсем уже больной Уиллинг посоветует ей заняться инсталляциями, используя для этого старые куклы времен их детства. Из них Паула соберет свою знаменитую «Ораторию» — огромный алтарь, в котором иконописные лики католических мадонн с младенцами заменит историями рождения и гибели молодых женщины. По ним можно проследить весь их жизненный путь, состоящий из одних бесконечных издевательств и мучений. С младенчества и до последнего вздоха. Куклы Регу – дряблые, рыхлые, страшные. Понятно, что эти жертвы насилия когда-нибудь повзрослеют и, если выживут, сами займут места своих мучителей. А пока все, что остается – это бессильно положить голову на грудь Смерти и слиться с ней в медленном танце.
Именно «Танец» станет последним полотном, начатым Паулой при жизни Виктора Уиллинга. А закончит она картину уже после его смерти. Восемь фигур танцуют в лунном свете на пляже. Разные женщины разного возраста, а мужчина один и тот же, всегда молодой любовник, увиденный как бы с разных ракурсов. Это и есть Виктор, которого Паула рисовала по его молодым фотографиям, а потом просила позировать сына, который, скрипя сердце, согласился. Надел выходной отцовский костюм, и часами стоял перед ней вполоборота. Потому что знал, спорить с мамой бессмысленно. Если она что-то задумает, доведёт до конца.
… Где-то на краю мира, в призрачном свете, между небом и землей танцуют люди. Искусствоведы утверждают, что большая скала на дальнем плане, увенчанная массивным сооружением, это военный форт на побережье Эшторила в Кашиасе, который использовался как тюрьма и место пыток во время диктатуры Салазара. Танцы на фоне тюрьмы, танцы на фоне моря и вечности.
— Под какую музыку они танцуют, мама, — спросил во время сеанса Том.
— Fado, meu caro, — за мольбертом Паула всегда переходила на португальский.
— А разве под фадо танцуют? — усомнился сын.
— Если есть с кем, то почему нет? — сказала она, как отрезала.
Себя Паула изобразила на голову выше всех, кружащейся в плиссированной юбке и белых чулках, какие носила в детстве. Большая, нелепая, готовая хоть сейчас пуститься в пляс. Но не с кем.
