Анна Ахматова. «Ты сын и ужас мой»

Однажды кто-то из журналистов задал Льву Гумилеву бестактный вопрос: кого он больше любил, маму или папу? И вместо того, чтобы отшить наглеца или просто отшутиться, Лев Николаевич с неожиданной прямотой воскликнул: «Ну, конечно, папу!».

Гумилев-отец и Гумилев-сын — две планеты, два мира, связанных кровно и одной судьбой. Один из самых трагических сюжетов в русской культуре ХХ века. В последний раз они виделись, когда Левушке было девять лет. Что может помнить мальчик его возраста? Смутные очертания? Звук голоса? Легкие касания отцовской руки? Все это отпечаталось где-то на самом дне памяти. 

А вот с Анной Андреевной Ахматовой, как известно, у Льва Николаевича все было сложно с самого начала.

Из этих «не» во многом и сложилось его детство. Мама присутствовала лишь в разговорах о ней с бабушкой, в ожидании ее приездов в Бежецк, где он жил до 14 лет, в скудных денежных переводах из Петрограда, в ее обычно немногословных и малоинформативных письмах. Но, по сути, ее никогда не было рядом. И, может быть, это была самая большая обида и печаль Льва Николаевича Гумилева. 

Сыновья не прощают матерям, когда не они являются смыслом их существования. А этот лобастый, не по годам умный, строптивый, неулыбчивый мальчик был ей вечным укором, ее личной катастрофой, ее поражением, в котором она не хотела признаться даже себе самой.

«Ты сын и ужас мой», — прокричит она в своем «Реквиеме», а он обидится. «Тебе было бы лучше, чтобы я умер», — бросит он ей в разгар очередного скандала. Их было много, этих стычек, ссор, злых слов. Из-за проклятых квартирных метров, куда она по совету опытных людей не стала его прописывать после лагеря. Из-за недостаточных, как ему казалось, усилий, которые она употребила, чтобы вызволить его из заключения. Из-за ее враждебно настроенного к нему окружения, которое он на дух не переносил и клял почем зря. Впрочем, все эти Пунины и Ардовы платили ему тем же. Немудрено, что все закончится судебным процессом, лишившим его законных прав на материнский архив.

Символично, что, когда в 1988 году будут открывать музей Ахматовой в Фонтанном доме, Лев Николаевич демонстративно откажется подняться в пунинскую квартиру. Просто помаячил мрачно у входа, дав себя сфотографировать, пока произносились официальные речи, а потом ушел, не прощаясь.

«Я туда не пойду, там черти водятся», — скажет он директрисе, милейшей Нине Ивановне Поповой в ответ на ее мольбы и уговоры хотя бы пойти посмотреть экспозицию.  

Не захотел, не снизошел, не простил. В сторону бывшей родни — Ирины Николаевны Пуниной и ее дочери Анны Каминской — даже не взглянул. Вообще к Фонтанному дому больше на пушечный выстрел не приблизился. И надо же такому случиться, что квартира Гумилева спустя почти двадцать лет после его смерти станет филиалом Музея А.А. Ахматовой. Воистину, как гласит шереметевский девиз на фронтоне: «Deus conservat omnia» («Бог хранит все»).

Впрочем, думаю, по большому счету примирение матери и сына состоялось много раньше. И когда Гумилев пытался пробиться к ней в Боткинскую больницу после шестилетнего разрыва, а его не пустила Нина Ольшевская под предлогом, что этот визит может убить ее. 

И когда он добился, чтобы мать отпели в Никольском соборе, как она завещала. Это будут первые публичные церковные похороны в советской истории. И, наконец, спустя год он привезет на электричке тяжеленный чугунный крест, сделанный по его заказу, и будет на себе его тащить от станции Комарово прямо до могилы Анны Андреевны. Никого не попросит о помощи, никому не доверит священную ношу. Все сам. Вечная русская Голгофа. «А туда, где молча Мать стояла, Так никто взглянуть и не посмел». В его квартире на самом видном месте сейчас мраморный барельеф с горбоносым ахматовским профилем и знаменитой челкой — копия того, что на кладбище в Комарово.

… Я смотрю на портрет Льва Гумилева, сделанный в 1980-е годы. В старости он стал очень похож на Анну Андреевну. Тот же римский профиль и какая-то величественная грузность, делавшая Ахматову похожей на Екатерину Вторую, а Льва Николаевича — на екатерининского вельможу.  

Алла Сергеевна Демидова рассказывала, как однажды на концерте в Петербургской филармонии узнала Льва Николаевича среди зрителей в партере. В тот вечер она читала «Реквием» Ахматовой, и, конечно, внутренне дрогнула. Ей было страшно даже посмотреть в сторону того, кому были посвящены эти стихи («Ни сына страшные глаза – Окаменелое страданье, ни день, когда пришла гроза, ни час тюремного свиданья…»).

После концерта Лев Николаевич зашел к ней за кулисы. Оба — люди прямые и резкие. Но когда Демидова стала сходу оправдываться, мол, концерт неудачный и читала она не так, как хотела, Лев Николаевич мягко прервал ее: «Стоп, Алла, если честно, я терпеть не могу, когда актеры читают стихи. Тем более Ахматову! Но… вы были хорошо одеты». А потом добавил с хитрой, примирительной улыбкой: «Мама была бы довольна».

Теперь они вместе, как на той знаменитой семейной фотографии, сделанной в 1916 году в фотоателье Царского Села накануне отправки Николая Гумилева на фронт: четырехлетний Лева в парадном костюмчике, отец в офицерской форме с Георгиевским крестом на груди и мама, молодая, красивая, в шляпе и жемчугах. Еще втроем, еще семья.

10 марта в память об Анне Ахматовой «Зима» планирует показ документального фильма «Вечное присутствие», посвященный великой поэтессе. А после состоится встреча с режиссером-кинодокументалистом Еленой Якович, которую проведет главный редактор журнала «Зима» Сергей Николаевич. Билеты доступны по ссылке.