Борис Михайлов. На волне

«Я снимаю печаль улиц». Эти слова он сам о себе сказал. Фотографии Бориса Михайлова, или как он любит говорить — «карточки», конечно, все про печаль. Очень некрасивую, жалкую, немного постыдную, как какое-нибудь заштопанное женское белье, бесстрашно полощущееся на виду у всего света. Но Михайлов не отводит стыдливо взгляд, а смотрит на него внимательным, цепким взглядом. Так врачи изучают рентгеновские снимки, поворачивая их к свету. Они видят то, что не дано видеть другим. Гениальность Михайлова в том, что он мгновенно выдает диагноз. 

Его «Украинский дневник» — это горькая исповедь любящей и сострадающей души. Почему такая убогая, несчастливая жизнь у его соотечественников? Откуда, из каких тайных глубин берется этот гоголевский вздох: «Скучно на этом свете, господа!?».

А усталые танцы в харьковском городском саду, или опасные для жизни купания в отравленных водах Славянска, или найденные на помойке черновики чьей-то так и не защищенной диссертации… Все эти истории тянут не на журнальный репортаж, а на целый роман. На самом деле Борис Михайлов — это Эмиль Золь наших дней. Почти каждая его фотография кричит: «Я обвиняю», даже когда он сам пытается всего лишь иронизировать или весело хохмить.      

Достаточно просто вглядеться в лица его моделей, не выражающие ни гнева, ни радости, ни особой печали, равнодушные лица наших современников, ко всему привычных, ничему не удивляющихся, на все всегда готовых. Иногда они, правда, пытаются несмело улыбаться, глядя в нацеленный объектив. Эти робкие, беззащитные улыбки людей, втайне надеющихся, что они останутся в вечности, может быть, чуть красивее или чуть счастливее, чем были в своей жизни. 

Михайлов в совершенстве освоил могильную ретушь, подрисовывая своим моделям розовые щечки, карминные губы, смоляные брови… От некоторых его портретов веет кладбищем и православной Пасхой, когда раз в год полагается навещать своих мертвых, выпивать на родных могилах за помин души, крошить для птиц недоеденный кулич, а нищим оставлять дешевые конфеты. Он и себя однажды таким изобразил в военной форме с лейтенантской звездочкой на погоне. Явно фото былых времен, но Михайлов все раскрасил: розовый фон, зеленая гимнастерка, золотые пуговицы… Прямо как на парад или на могильную плиту. В народе такие фото называются «лурики».      

А еще Михайлов — поэт вечного славянского хаоса, знаток всех оттенков красного цвета. Его красный впитался в его фотографии. Недаром слова «красный» и «красивый» синонимичны в старославянском языке. 

«Умрешь не даром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь».   

Красного у Михайлова на фотографиях предостаточно еще со времен его «Красной серии». Но кровавая правда «Украинского дневника» как раз в том и заключается, что тут все так густо и безнадежно перемешено, что уже не понять, кто правый, кто виноватый? Кто убийца, кто жертва? Какое-то страшное месиво тел, лиц, судеб. Все заложники общего советского прошлого, которое никуда не делось. Чадит и отравляет все вокруг. Проклятый реактор, с которого все, собственно, и началось ровно 40 лет назад, когда мир в страхе научился произносить страшное слово «Чернобыль». 

На лондонской выставке нет снимков самой катастрофы. Но ее ядерное излучение чувствуется спустя годы. Есть фото харьковских бомжей «У Земли» (1991) — абсолютно достоевский сюжет, один из самых впечатляющих в творчестве Михайлова. Или удивительная по настроению серия «Сумерки» (1993) будто вся погруженная в сизо-голубой туман, в котором блуждают потерянные, смятые несчастьем люди. Или репортажная съемка с Майдана, которую Михайлов назовет «Театр военных действий. Акт II», где во всю используются белила и гуашь. Еще не живопись, но уже почти легенда… 

Сам Михайлов, которому в этом году исполняется 88 лет, признается: «Я нахожусь на какой-то волне, и эту волну еще не догоняют. У меня было такое чувство. И поэтому уверенность в том, что вот эта волна еще продолжается и подхватывают какие-то молодые, ее усиливают, не усиливают, давая мне силы, чтобы я мог работать дальше. Через какое-то время и даже сейчас еще она продолжается».