Николай Комягин: человек со звёздочкой. Антология творчества и мифов Shortparis

Про солиста группы Shortparis Николая Комягина, умершего 20 февраля, уже вскрикнуло много голосов — иногда даже на ровном фоне постоянных смертей бывают острые всплески, которые вырывают нас из оцепенения. В последнее время, особенно почему-то в феврале. Уже злословили про наркотики, уверяли про яд и превратили в метафору сломавшееся сердце: не выдержало времени. Бокс, после которого всё и случилось, тоже прочли как образ: немая бесконечная борьба. Тем более, что сам Николай будто набросал черновик финальной сцены: 

Все эти трактовки неизбежны и, наверное, целебны: смерть же не просто ставит точку, но и меняет статус задним числом, позволяет прочертить траекторию, объясняет, к какой рифме всё свелось. С одной стороны — конечно, спасительная иллюзия смысла. С другой — всё-таки возможность в последний раз интимно заговорить, пусть и без ответа. Умерший ещё не затвердел в культурном пантеоне — но уже выделен из жизни, так что не проскользнешь взглядом поверхностно. Николай, впрочем, особо выделенным казался всегда, человеком со звёздочкой, со сноской, будь то намеренно или спонтанно. Сейчас оставшимся это особенно заметно: на месте тела пустота, но тем острее ощущается сила и дар, которые, оказывается, были рядом.

В последние годы, правда, вокруг Shortparis копилось некоторое отчуждение. Комягин был как бы смещён относительно всех, избегал окончательной классификации — это стало утомлять. Меломаны в конце концов сочли группу недостаточно изысканной. Кому-то надлом Shortparis казался чистым позёрством, кому-то — заумью не для простых людей. Оппозиционеры ждали от Комягина жёсткого разрыва со страной, не дождались и называли конформистом. Для либеральной интеллигенции он слишком часто произносил слова «родина» и «народ». Для официальных патриотов Shortparis был тоже несомненной анафемой и, слава богу, никогда не стал бы своей музыкой.

Может, всё это в конечном счёте вышло и к вящей славе. Должен же герой в классической драме пройти через кризис, прежде чем наступит неизбежная развязка.

Отстранённость и даже холодность, надо сказать, с самого начала были инструментами Shortparis, ещё с первых опытов на родине, в Новокузнецке, с первых поездок в Питер. В этом было, конечно, детское желание вырваться и обособиться от среды: «немужественный» комягинский фальцет (при его природном баритоне), французские тексты с аллюзиями на Жака Бреля и Милен Фармер, несколько претенциозное название, вся изломанная, декадентская театральщина, увлечение дадаизмом, эксперименты вроде знаменитого концерта в круглосуточном лабазе, нарочитый отказ от позиции, насмешливый набор тропов из массовой культуры. Всё это выгодно дополнялось некоторым академическим флёром: перебравшись в Петербург, Комягин работал в Музее искусства XX–XXI века, читал лекции, водил экскурсии и порой подчёркивал в себе именно искусствоведа.

При этом Shortparis, разумеется, иронизировали и насчёт собственного снобизма. Это их, пожалуй, и спасало: получался обаятельный игровой жест, в то же время подкрепленный невыдуманным драйвом и нервом. Комягин и партнёры как бы драпировались в театральный занавес в несколько слоёв, но тело под всеми бархатными складками было настоящее, горячее. 

Телесность была следующим важным трамплином. Точнее, соматика: рефлексы, триггеры, реакции. Shortparisбудто принялись составлять их каталог. Первый большой фестиваль назывался «Боль», первый важный клип — «Стыд». Комягин уже осознал символическую силу тела: это видно было и в пластике, и в вокале, и в образе Николая: красивый бритый череп, чёрная майка, мышцы напоказ, не то активист НБП, не то Маяковский. В сочетании вкрадчивой змеиной манеры и внешней брутальности стало проглядывать тревожное. 

Всё это усилилось и взорвалось в 2018-м, когда вышел клип на песню «Страшно». Под тяжкий бит, щелчки и свист электронного ветра на экране рождалась химера из всех возможных фрустраций: бритоголовые парни, школа, мигранты, арабская вязь на субтитрах, текст — сумеречный набор лозунгов и паролей: хоровод, вечная, верная, семья, нация, лёд, майор… Как, если бы Сорокин с Летовым увидели общий сон-предчувствие. Почему страшно? Именно потому что неопределимо, но притом очевидно. От клипа буквально пахло кровью прошлой и будущей. Как сказал сам Комягин: «Не политический, <это> манифест времени». Даже если Shortparis изначально хотели просто повысить уровень провокации, они точно угадали, куда бить.

Про них заговорили, ругали и за исламизм, и за национализм, звали на интервью и даже на Первый канал (сейчас трудно поверить в этакое заигрывание). Николай много рассуждал о гуманности и любви к родине, иногда остроумно, иногда наивно. Как-то важнее этого всегда были концерты группы, неизменно разные и неизменно размашистые. Те, что застал я, напоминали ожившие гравюры Доре к Данте или к Мильтону. Shortparis никогда не становились чисто музыкальным проектом: им важно было любой ценой доскрестись до образов, узнаваемых на физическом уровне. Эти их адские перформансы каким-то образом оказывались самым точным отражением реальности, тоже довольно гротескной и продолжавшей смеркаться. Без катарсиса публика не уходила.

Их следующие клипы работали тоже по отработанной схеме «Страшно», и так же попадали в цель. «Пацаны в полцены», «все не исправится» — пророчества столь же туманные, сколь и точные. В марте 2022-го Shortparisодними из первых отреагировали, выпустив клип на песню «Яблонный сад» — заснеженное поле, хор ветеранов ВОВ за спиной у Николая, яблоки хоронят в могиле. И снова интуитивно понятная алхимия. Можно было бы упрекнуть группу в повторяемости, но метод-то работал. И тут дело не просто в профессионализме или таланте. Shortparis угадали важную черту времени: ошеломляющий шквал насилия, загипнотизировавшего человечество. Стать злободневными и указать в одну точку значило бы мгновенно устареть и потерять внимание аудитории. Вместо этого через символы Комягин и сотоварищи смогли обрисовать весь силуэт эпохи.

Тут было ещё одно противоречие, пожалуй, неразрешённое. Чем дальше, тем больше Николай Комягин нарушал прежнюю дистанцию и всё чаще говорил о сообществе, солидарности со зрителями, с публикой, с народом; подчёркивал эгалитарность внутри группы. Но, конечно, его образ всегда говорил о другом: индивидуальность, обособленность, уникальность, героизм, та самая звёздочка, которой он обозначен. Фигура классического героя не монолитна: Ахилл скрывался от призыва, переодевшись женщиной, и на самом поле боя удалялся от битвы, вызывая упрёки в немужественности. Главное в герое — не всесокрушающая сила, а его борьба со страхом и стремление выявить этот страх, сделать его видимым. В этом поэт и герой едины. Но, конечно, выделяясь, они становятся и мишенью. Николай когда-то признавался, что сердце во время концертов у него болело, думал, что умрёт на сцене. Получилось — на ринге. Смерть настала. Солнце черное взошло. Миф соткался.