Загрузка ...
За моей спиной в партере перед началом второго акта начинается какое-то необычное копошение, что заставляет меня обернуться. Немолодой господин, прикрывая лицо руками, съеживается в самом последнем ряду. Но его тут же распознают бдительные русскоязычные зрительницы «Евгения Онегина». Они подскакивают к нему с комплиментами и программками в руках, отрываясь от фотографирования потолка, расписанного Шагалом. Просьба об автографе и селфи, кажется, еще больше ужасает господина, чем ожидание того, как публика на этот раз примет его премьеру. Дебютант в оперной режиссуре голливудская звезда Рейф Файнс явно нервничает, переживает в течение всего акта — вплоть до финального стона Онегина: «Позор!.. Тоска!.. О, жалкий жребий мой!».
Похоже, режиссер явно боится сам оказаться в роли своего персонажа, но этого не происходит: обходится без «бу», а зал принимает спектакль овациями — особенно дирижера и нового музыкального руководителя Парижской оперы Семена Бычкова. При этом Рэйф Файнс не спешит на поклоны, предпочитая оставаться где-то в тени кулис.
Во французском языке есть такое приятное на слух слово — les murmures, которое можно перевести как «перешептывания», «разговоры» и «легкий непрерывный шум», сопровождающий какое-то громкое событие. Вот и сейчас вокруг Opera Garnier было именно так: поводом стала опера Чайковского Eugène Onéguine, такая желанная и любимая для французского зрителя. Именно этот спектакль всегда имеет большой успех благодаря сарафанному радио: билеты раскупаются заранее, а публика обсуждает его еще весь премьерный месяц на террасах кафе. Так же, как и в антрактах на самом спектакле все обсуждают уровень игры Онегина или «своего лучшего» Гремина.
Новичку (в опере) Рэйфу Файнсу, конечно, тяжело в таком заочном соревновании. Планка слишком завышена. Еще 18 лет назад, в 2008 году, Париж потрясла версия Дмитрия Чернякова. Та постановка уже навсегда осталась в истории. Но и сегодня шепоты превратились в крики вокруг действа, поставленного большим любителем русской литературы Файнсом.
Париж бурно приветствовал работу звездного актера и режиссера Рэйфа Файнса — его первый опыт в оперном мире показал выдающийся талант в работе с актёрами… Файнс вернул нам эту идеализированную Россию конца XIX века. Сегодня европейское воображение испытывает к ней ностальгию, особенно на фоне воинственной политики режима Владимира Путина.
Рэйф Файнс и правда созывает конклав всех мифов о России, которую мы потеряли больше ста лет назад, — той, что до сих пор мила европейскому сердцу. Это чувствуется и в минималистичных декорациях Майкла Левина, усеянных березами в русском лесу, опавшими листьями и снегом — в глуши, в деревне. Явный оммаж той безвозвратно утраченной России, которую в начале XX века, перед большевистским переворотом, успел запечатлеть пионер цветной фотографии Сергей Прокудин-Горский. Легендарный фотограф оставил на века жизнь городов и деревень, природы и сцены из крестьянской жизни — в образах, которые отпечатались на подкорке у декоратора Левина и, вероятно, у студента Лондонской Королевской академии драматического искусства Файнса, который понемногу и по-своему переносил на сцену строки Пушкина. Именно это мне перед спектаклем подтвердила искусствовед Марьяна Хеселдайн, знакомая с Майклом Левином лично: перед премьерой он сказал ей, что открыл для себя и воплотил на сцене «изумрудно-серо-мерцающий мир Прокудина-Горского».
Кроме того, в этой опере деревья и лапти сменяются фраками, позолотой петербургских дворцов и фирменным полонезом, и перед нами предстает реальность с детства любимого мультфильма «Анастасия» — фантазии о принцессе Романовой, якобы чудом выжившей после расстрела царской семьи и нашедшейся не где-нибудь, а именно в Париже. Здесь Файнс создает атмосферу знакомых сказок о духах, которые оживают на сцене, как фрагмент из бала, где Анастасия элегантно танцует с отцом, императором Николаем II, под хит Once Upon a December. Эта опера вызвала те же добрые воспоминания и ощущения из детства. Только уже под музыку Чайковского, конечно.
Такой сказочной и выглядит Россия, существующая в голове европейского интеллектуала: балы, бесконечные зеркала, хрусталь, офицерские мундиры, вихрь платьев, вкус измены, куплеты по-французски и, конечно, дуэли между идеалистами и романтиками. Россия здесь — как яркий сон. Эта кинематографичность абсолютно закономерна: Рэйф Файнс еще четверть века назад экранизировал пушкинского «Онегина» вместе с сестрой Мартой — в том же духе красочной и хрестоматийной иллюстрации и с тем же ощущением русской сказки. Но это самоцитирование не всегда работает на сцене, поэтому, например, критики Le Figaro не разделяют удовольствия от этого наследия:
«О режиссуре Файнса сказать особо нечего: он попал в ловушку, типичную для кинематографистов, работающих в опере. В обширных декорациях Майкла Левина он придерживается условностей, столь же унылых, как и хореография».
Однако я бы не стал называть это условностью: здесь, напротив, почти все работает comme il faut — при этом без откровенной клюквы, хотя медведи и кокошники все же мелькают. Каждая деталь — от фотообоев Прокудина-Горского до платка Татьяны в финальной сцене — продумана тщательно и даже с каким-то маниакальным усердием. Сам Файнс признается во многих интервью, что смотрел несколько постановок и слушал эту оперу бесконечно, чтобы проникнуться. Свою любовь к произведению он и его команда пытаются вынести на сцену. Но любовь не бывает идеальной, и тем более со стороны, — для скептиков и посторонних она часто выглядит нелепой и шероховатой.
Но это был осознанный выбор Файнса, чтобы ни в коем случае не испортить тот идеал, который он несет в себе столько лет. Во время просмотра и в антрактах я не уставал задавать себе вопрос: почему Файнс все же не заботится о современных зрителях, ничего не актуализирует? Почему Татьяна 2026 года не пишет Онегину письмо в мессенджере, в конце концов? На этот вопрос он уже ответил в интервью Le Monde:
Я сразу понял, что современная транскрипция показалась бы мне неестественной. Несмотря на лирическую составляющую, я подошел к «Евгению Онегину» как к театральной пьесе, чтобы персонажи населяли сцену реалистично. Мой подход скорее классический. Но когда есть эмоция, телефон не нужен.
Эмоций тут точно вдоволь. Доминирует женский взгляд, и главная для меня здесь – «та самая Татьяна» в исполнении Рузан Манташян, которая особенно раскрывается в сцене с письмом. Героиня буквально обрушивает на зрителей все свои страсти, в том числе эротические. Точно так же эмоционально безупречно она проводит финальное объяснение, отвергая Онегина. Феминистская оптика прослеживается невооруженным взглядом. Наверное, с такого угла на историю меланхоличного столичного денди, возбуждающего желания юной девушки из деревни, я еще не смотрел. И режиссер опять подтверждает, что этот элемент страсти у него — основной. При этом все происходящее он показывает без пошлости и максимально деликатно. История соблазнения уступает истории воспитания чувств. Но страсть витает где-то в воздухе, вступая во взаимодействие даже с Шагалом под люстрой Opera Garnier.
Потому и мужские партии тут совсем иные по духу. Другое настроение выдает Онегин Бориса Пинхасовича, известного по Михайловскому театру баритона. Этот безумно холодный герой как будто специально поет очень меланхолично и устало, чтобы показать весь внутренний ужас и цинизм. Он чем-то даже напоминает призрака оперы, который скитается по свету, чтобы оскорбить чувства Татьяны, но нигде не находит себе успокоения. Образ Онегина тоже выдержан по всем билибинским канонам антагониста. В самом начале он предстает похожим на падшего ангела, который слишком мрачен, леденит кровь своим черным романтизмом и потому с трудом вызывает сочувствие. Но в конце эмоции Татьяны пробивают даже это бессердечие — баритон становится все увереннее, голос подлинной страсти все больше контрастирует с образом высокомерного и холодного столичного денди.
Публика в этот вечер, как и сам автор, обычно сопереживающий Онегину, явно была на стороне романтичного поэта Ленского в превосходном исполнении Богдана Волкова. Появившийся впервые на сцене Парижской оперы, украинский тенор вызвал овации, которые явно превосходили по продолжительности и интенсивности аплодисменты главному герою. В общем, триумф ждал именно партию Ленского, о чем признаются сразу несколько французских критиков, в том числе авторы противоположных по духу рецензий.
Во время сцены прощания с жизнью Онегина уже как будто нет, остается только музыкальная дуэль с дирижером Бычковым, в которую погружаешься полностью. Образ Богдана Волкова уже сравнили с Пьеро при свете луны, который доводит и себя, и зрителей до слез — «кто мог любить так страстно?». Кстати, украинский исполнитель здесь опять же отвечает за преемственность постановок и наследие: в 2021 году он уже пел Ленского на сцене Венской оперы в возобновленной версии Чернякова.
Ария Гремина в исполнении баса Александра Цымбалюка — особый эпизод спектакля, маленький подарок от «шеф-повара», на который трудно не обратить внимания. Как будто одним появлением и голосом этот князь окончательно стирает Онегина. Исполнение также впечатляет, как и потешные куплеты Трике, которые на французском играючи выдает легендарный британский тенор Петер Брондер в первом акте. Эти куплеты становятся важным сказочным элементом во вселенной Файнса — реперными точками, которые не должны увести внимание от главной героини Татьяны.
В общем, если открыть сердце этой безусловной любви к потерянной навсегда России, многое сразу становится понятным. Файнс же в этот вечер на моих глазах превратился в доброго волшебника, который создает удивительный и сказочный блокбастер для Парижа. Хоть отчасти это и напоминает «Хроники Бриджертонов» à la russe.
