Загрузка ...
Специальный показ фильма Сергея Лозницы «Два прокурора» и встреча с Александром Кузнецовым состоятся в Лондоне 23 марта. В этот же день гостей с билетами категории «ПОКАЗ + ПРИЕМ» будет ждать небольшой прием в ресторане ZIMA, где они смогут пообщаться с главными героями вечера. Билеты можно приобрести по ссылке.
— Мы встречаемся в «Зиме» уже не в первый раз за последние пару лет, но до этого ты несколько раз отказывался от интервью и говорил, что время еще не пришло. Что изменилось?
— Актер, я думаю, должен говорить гораздо меньше, чем это сейчас принято в нашей тикток-эре. Промо, интервью и все медиа активности — это очень тонкая вещь. Не важно насколько интересно, честно и весело ты рассказываешь какие-то там истории. Я не блогер, не телеведущий, не комик и не критик. Есть какой-то источник энергии и жизни, как мне кажется он у всех один — и каждый выбирает в какую форму эту энергию помещать. В моем случае я должен всю эту энергию вкладывать в роли, иначе ценности в словах не будет.
— Предлагаю начать с фильма «Два прокурора», который вы в этом году представили в Каннах и который наделал немало шума. Совсем недавно он вышел в прокате во Франции, в Англии тоже должен появиться на больших экранах весной. Что для тебя значила эта работа? Ведь за последние годы это одна из твоих немногих ролей на русском языке.
— Я, кстати, не знаю, насколько этот фильм нашумел именно на русскоязычных территориях.
— Но за территориями — точно.
— За территориями — да, это точно. В этом месяце фильм выходит в кинотеатрах в Англии и Америке. До этого мы физически объездили фестивалей сорок, наверное, а в целом фильм побывал везде. У меня в жизни такого никогда не было, чтобы я так много ездил представлять кино. Это интересно. Ну вот, знаешь, когда ты учишься в театральном, нарциссическая часть тебя обязательно представляет, что именно это и есть niceties of acting — ездить и представлять кино. И это правда очень классно, потому что ты отработал тяжелую работу, а потом ездишь по красивым городам, тебя возят везде.
— То есть ты о таком мечтал все-таки?
— Только ради этого актером и стал. Но без шуток — мы все живые люди, и глупо было бы говорить, что я самурай и что я хочу исключительно хардкорно работать в ядерном артхаусе за ноль денег, десять лет подряд, не видя свет, и после съемок уходить в монастырь. Хотя так я делал много и периодически продолжаю делать. Но я, конечно, как любой человек ценю и простые вещи: мне вкусно пить кофе, курить сигарету и разговаривать с талантливыми, энергичными, умными людьми. Мне очень радостно, что есть возможность ездить по миру и представлять нашу работу классной, интересной аудитории.
Мой поинт в том, что да — кинопроизводство это абсолютно адская кухня, как в анекдоте про: «Папа, а режиссировать сложно? Нет, сынок. Это просто, как ездить на велосипеде, который горит, и ты горишь, и всё горит и ты в аду» и т.д. И параллельно говорить о смыслах и человеческом духе. Но у этого есть потрясающие, абсолютно стоящие этих усилий бонусы в виде человеческого тепла и фидбека, потому что мы снимаем кино для людей, и это очень, очень важно быть увиденным, услышанным и понятым. Кино это просто вид коммуникации с другими людьми. Для меня это абсолютно первичная задача. Я делаю кино, чтобы сблизиться с другими людьми на этой планете, найти своих людей, которых ты бы иначе не нашел. А так же понять НЕ своих людей и так же, через кино, сблизиться с ними.
— Каким, как тебе кажется, получился фильм?
— Это не простое кино, темное, не соблюдающее законов комфорта зрителя. Я был недавно на фестивале в Ирландии, где европейские актеры встречаются с разными кастинг-директорами со всего мира, и там мы тоже показывали «Двух прокуроров», я его представлял. И когда на встречах кастинг-директора спрашивали: «Что это за фильм?», я спонтанно решил его промоутить как «Уэс Андерсон for perverts». В целом, особенно в Англии, я представляю фильм как романтическую комедию для всей семьи, наполненную экшеном и спецэффектами. И так далее. Потому что фильм уже достаточно тяжелый и максимально серьезный. И Сергей Лозница его супер качественно и серьезно промоутит. Ну и сам Сергей достаточно легендарный режиссер. Так что, если хотите адекватный тейк на то, каким получился фильм — есть Сергей, кровь и плоть этого фильма. А я — его неприличное альтер-эго в виде пьяного Сида Вишеса, который отвечает за веселье в этой поездке, чтобы как-то облегчить для аудитории эту неподъемную тяжесть. (Ease the audience into the darkness of the film.)
— И с его фильмографией ты тоже уже не ждешь, что будут розовые пони на экране.
— Да, Сергей Лозница легендарно серьезный человек. То есть там не до шуток, когда он представляет кино. И у меня автоматически выработалось еще с Каннских времен, что я должен его как-то балансировать. Балансировать каким-то темным юмором.
Лично мне фильм кажется трагической, черной, но вполне себе комедией, а не суровой политической драмой, какой, иногда, его воспринимает западная аудитория. Там всё пропитано очень тонким мета-юмором от Лозницы. Зная Сергея, я конечно, понимал, что это будет нишевое кино. Но я совершенно не ожидал, что оно будет настолько хорошо принято в мире и будет иметь такой хороший коммерческий прокат, необычный для нишевого кино.
В Каннах я его смотрел, как лошадь с шорами: закрывал глаза ладонями справа и слева, чтобы видеть только экран. Потому что в зале, во время показа, команда сидит прямо посередине зала, и на тебя периодически поглядывают 2400 человек. Фильм показывали около полуночи, сразу после премьеры Тома Круза. Люди, конечно же, уставшие. И фильм очень медленный. Сознательно медленный. Не просто сознательно, а суперсознательно медленный. Я посмотрел и подумал: ну всё, не будет никакого шампанского и глянца. Это отличное кино, но массовая аудитория его не увидит. Это не «Анора». Красивые Юра, Марк и Майки Мэддисон пощеголяли по красной дорожке и поехали в самый классный промо-тур, который только можно представить, — с самыми стильными людьми и самым стильным дистрибьютором. Я думаю: ну ладно, это не наша история. Я тоже пощеголял — с королем танцпола Александром Филиппенко, который выдавал базу нон-стоп на красной дорожке, как Битлджус, — ну и всё, на этом как бы, я думал, и закончится. Потому что нишевый фильм.
Но — мы выходим с премьеры, через час получаем от критиков самый высший балл на фестивале. Я не мог поверить, что такой антиглянцевый фильм может быть так серьезно оценен. Потому что, как правило, это так не работает. Может быть, через двадцать лет люди скажут: «Ой, какой гениальный фильм, как же так его никто не понял тогда». А тут мы выходим, и сразу же абсолютно все: «Это одно из самых больших потрясений» — и так далее. Потом я думаю: может, это просто Каннский эффект такой. Проходит время, мы едем в Торонто, Нью-Йорк, на фестиваль BFI, на все-все-все фестивали, которые вы можете представить. Мы везде. Я до сих пор очень сильно удивлен, потому что это какой-то очень хороший знак: мир сейчас намного более готов к нишевому, странному, не глянцевому кино.
— Думаешь, мир стал более сознательный?
— Я думаю, это не от того, что мир вдруг поумнел — мир просто серьезно устал. От Marvel, и от коммерческих студийных предсказуемых схем. И сейчас все направляется в еще более сложные времена с AI, максимальной доступностью любого контента, с Netflix, который пытался купить Warner Brothers (хоть в итоге и не получилось) и прочими монополизациями. Возможно, поэтому мир начал делать ставки на более суровое авторское кино, на дебютантов, на каких-то левых актеров, которые внезапно делают крутое кино — как Sorry, Baby от A24. Просто актриса написала сценарий, сама сняла, выиграла кучу наград и была номинирована на «Золотой глобус». И я думаю, что мы тоже попали в правильное время, когда мир к такому кино более готов. Десять лет назад нас, возможно, нас бы дистрибьютировали с большим сопротивлением пространства. А сейчас — теплый попутный ветер для необычного кино.
— При том что, опять же, ты сам говоришь, что это нишевое кино, накануне проката по всему Парижу висели постеры с твоим лицом. Это высокий уровень и показатель того, что, помимо того, что это очень хорошее кино, оно и продается неплохо.
— Как я и сказал: киноиндустрия меняется. И то, что я иду по Парижу, который для меня всегда был городом как бы не из моей жизни, а из сказок, и вижу свое лицо на постерах в метро и повсюду рядом с «Аватаром», — это, конечно, удивительное чувство.
Поэтому я и говорю, что здесь всё не просто. Вот «Анора» — это, в принципе, зрительское кино, и ты ожидаешь, что оно будет продаваться хорошо. Когда оно хорошо продается, ты такой: «Молодцы, ребята, законно», да? Здесь, в нашем случае, когда продается хорошо, ты думаешь: «Что происходит?»
— Как мне кажется, у тебя ко всему подход панка, который любит ввязываться иногда во что-то неизведанное. Возможно, это наоборот было вызовом для самого себя? Потому что чем страшнее и неизвестнее пропасть, тем как будто бы тебе интереснее в нее нырять.
— Да, но тут надо очень серьезно слушать свое нутро, потому что с таким подходом можно с такой же вероятностью ввязаться и в полнейшую ху..ню. Но мне везло всю жизнь и всё еще везет. Я ввязывался в дикие авантюры с самого начала: как фильмы «Скиф», «Папа, сдохни», «Кислота». Что это вообще такое? Это всё дебюты, это малобюджетное авторское, сложное, рискованное кино.
— Это сложное, но очень модное для России кино.
— Да, но оно таким стало, когда вышло. Это сейчас нам очевидно, что эти фильмы классные и они сделали мне карьеру. Но когда ты подписываешься на что-то — ты не знаешь ничего. В сетапе дебютного артхауса это чистейший прыжок веры. Тем не менее мне везло и все эти фильмы стали относительно культовыми. Я съездил в Канны, на Берлинале, кучу других фестивалей. «Папа, сдохни» вообще стал иконой русского кино за границей — притом что увидели его в Европе только два года спустя после российской премьеры. И в связи с этим хорошим опытом, я как бы привык рисковать. Я научился думать о рисках как об абсолютно необходимой части игры, если ты хочешь выиграть. Но в какой-то момент, когда я уехал из России, естественно, у меня был период перестройки, когда мне приходило миллиард сценариев: украинские, русские, эмигрантские — где то русские все демоны, то лютая пропаганда одной или другой стороны, то еще что-то. Ну короче, очень много жесткой спекуляционной кринжатины. Соответственно, я отказывался от всего. И я очень рад, потому что в итоге за эти три года я сделал только шесть фильмов, каждым из которых я очень горжусь. И период перестройки наконец закончился.
— Давай на этом моменте отмотаем назад. Ты говоришь последние три года, но в зарубежном кино ты уже снимался до этого. Причем ты один из немногих актеров, который участвовал в больших зарубежных фильмах еще до войны. Как это случилось? И когда ты вышел из, скажем так, российского, русского поля?
— Ну, до войны я не выходил и не собирался. Я вышел только, когда началась война. А до этого я был студентом ГИТИСа, начал работать в МХТ им. Чехова, в Школе драматического искусства и в кино. Быстро ушел из театра, потому что было слишком много кино. И сделал гигантское количество фильмов за короткий срок. Просто невообразимое по нынешним меркам. И в какой-то момент я исчерпал мой excitement по поводу работы в России. То есть я как-то успел поработать со всеми самыми интересными людьми в индустрии.
Так как я с самого начала хотел работать интернационально, я думал: «Ну, надо, наверное, сначала в своей стране чем-то стать». Вроде стал. У меня появились деньги, возможности, какая-то минимальная известность. И я начал активно предпринимать действия, чтобы сниматься не только в России. Я писал, разговаривал с людьми. Не спрашивал: «А как мне найти агента английского?» — как спрашивают очень многие актеры. А общался с иностранцами, которые работают в кино. Говорю: «Как вы думаете, вот я как актер из такой-то страны — в чем будет моя ценность для иностранных продюсеров? Как я могу начать делать классные роли, оставаясь собой и продолжая расти?»
— И с чего все реально началось?
— Всё началось с проб в последнего «Джеймса Бонда». Вообще, это был мой первый селф-тейп. На тот момент они еще искали главного злодея, который в сценарии был молодым, русским, обаятельным хакером. И я сделал эти пробы — пятьсот дублей, наверное, потому что у меня был ужасный английский. Это были соло пробы, поэтому была возможность переделывать и переделывать. Но я не мог дочитать монолог до конца без ошибок. Поэтому я сидел один на студии семь дней, как сумасшедний ученый, записывая звук на свою музыкальную аппаратуру, одной рукой настраивая камеру, другой ставя свет, третьей регулирую уровень микрофона. Все дедлайны были не просто нарушены, они были уничтожены.
В итоге всё записал, но дублей были трагически много. Выбирали мы их всем селом, я ездил с этими пятьюстами дублями ко всем лучшим продюсерам и режиссером в Москве и спрашивал их мнения. Выбрали два супердубля. Они всем в Англии очень понравились. Меня привезли в Ирландию на встречу с кастинг-директором и на фестиваль Subtitle. В итоге роль didn’t go my way, потому что Рами Малек всегда был дрим кастом и он наконец согласился. И, слава богу, потому что мой английский не позволял тогда свободно себя чувствовать на площадке. Но с этого всё началось.
Из-за того, что я сделал очень хорошие пробы, открылись какие-то двери, и мне начали приходить всё новые и новые предложения. Потом я совершенно случайно получил главную роль во французском фильме с Луи Гаррелем «Мой легионер». Но это было правда случайно. Кто-то из его продюсеров увидел короткометражку «Место» Андрея Вальберга, которая снята в Чертаново за три дня без денег и с кучей матов — очень хороший фильм, кстати. Не понимаю, как и кто, но они посмотрели и пригласили меня пробоваться. Я получил роль, сыграл. И с тех пор не останавливался. То есть уже до войны, в общем-то, я был в хорошем положении интернационально. Вот тогда как раз я был один из немногих. Сейчас интернационально снимается гораздо больше русскоязычных хороших актеров.
Потом началась война, и я просто принял решение, что мне надо уезжать. Это никак не было связано с карьерой — вопреки глупым теориям, это работает ровно наоборот. Как только ты проявляешь позицию человеческую или политическую, тебе спасибо говорят только в Инстаграме. А на деле большим студиям это неинтересно. Никому не нужны актеры ни с какой позицией. Ну, по крайней мере, так было на начало войны. Поэтому это только усложнило мою жизнь.
И дальше были три очень тяжелых года, где, естественно, я потерял все деньги, все доходы. Просто жил на диванах у друзей в Париже, встретил португальскую девушку, актрису, переехал в Лиссабон, выучил португальский язык. Три года там прожил. И эти три года, как я говорил, я отказывался от всех проектов из старой жизни. Потому как в связи с войной спекуляция в искусстве была неизбежна, ожидаема и нормальна. Но это не входило в мои планы, поэтому приходилось отказываться если я видел даже миллиметр пропаганды за одну или за другую страну. Не политичности, а пропаганды. Но как результат я сделал шесть очень-очень хороших фильмов, которыми я горжусь.
— Но ведь это немалое количество, потому что ты сам говорил, что такой прыжок и такое количество фильмов, которое было, — это тоже не work-life balance.
— Из-за того, что у меня тогда, много лет назад, в России был прыжок — 12 фильмов в год и 300 съемочных дней в году, — я дальше в России перманентно находился в таком режиме, где у меня в принципе была возможность работать без остановки 365 дней в году и получать все деньги в мире. Я не говорю, что я обязательно хорошо бы играл в этих фильмах или это были бы хорошие фильмы, это уже как получилось бы, но работать я точно мог бы не останавливаясь. И после этого, конечно, сложно перестроить свой мозг на то, что вот теперь мне всё нужно начинать относительно заново. Ты опять студент, ты опять борешься на смерть со всеми конкурентами. И сначала мозг это отрицает, а через год-два ты такой: ну, всё понятно, это, походу, правда так. К своей небольшой гордости я прошел этот период как-то не сломавшись — потому что сломаться было легко. А сейчас, возможно, именно потому что я вроде как выдержал тест, не стал сниматься в легко приходящей и комфортной спекуляции на модные темы — поэтому и вернулась какая-то позиция. Я пробуюсь в хорошие фильмы, у меня опять плотное расписание и прочее. Тьфу тьфу.
— Помимо актерских ролей, я знаю, что ты также сейчас и режиссерскую работу делаешь.
— Да, я снял короткий метр.
— В первый раз?
— Я снимал однажды короткий метр, но мы его не выпустили, потому что началась война. А там весь фильм был завязан на ироничной рефлексии о российских теориях заговоров. Он должен был быть про группу из восьми долбо**ов, которых как бы нанял Запад, чтобы разрушить Россию.
— Похоже на реальность того, о чем говорят сейчас в России.
— Да. Тогда это было смешно, а сейчас уже не очень. Мы придумали сценарий — очень фантасмагоричный сценарий — в котором мы собрали все теории, которые какие-то ура-патриоты или совершенно сумасшедшие люди придумывают. Такой Уэс Андерсон, но только совершенно абсурдный — сумасшедший LSD-сон. Мы сняли короткий метр, он получился отличным, нам одобрили полный метр с большим коммерческим бюджетом.
Но началась война, и это всё перестало быть актуально, потому что это больше просто не смешно ни для кого — ни для одной, ни для второй страны, ни для запада. Я не люблю смеяться на чем-то, что приносит страдания и смерть прямо сейчас. Я это бросил. Начал заниматься актерством и музыкой снова. И сейчас жизнь меня опять толкает в режиссуру — чем я и должен был заниматься, потому что я учился на актера и на режиссера.
И в целом, честно говоря, я не ощущаю себя актером, никогда не ощущал. Я всегда влезал, куда не надо, и так далее. И тут мне либо надо оставаться актером и быть тем, кто влезает, куда не надо, и все будут говорить: «Как ты ох..л», — или уже надо становиться режиссером, и все будут говорить: «Ну, по крайней мере, это его работа».
Сейчас я снял новый короткий метр в России, между прочим, по Zoom. Мы изучали эту систему с телемостом, чтобы я видел все камеры, чтобы я переключал микрофоны, чтобы меня слышала вся команда, актеры, ассистенты и у меня был бы почти такой же контроль, как если бы я был на площадке. Это на удивление получился большой и серьезный проект с командой из ста человек. Я не буду пока говорить рассказывать подробности — я вообще его снимал под псевдонимом Эмиль Лермонтов. И на съемках я был в усах и в очках. Меня же как бы в России отменили — а я послушный гражданин. Отменили — так отменили, я не снимаю. Эмиль Лермонтов снимает. Молодой режиссер из Молдовы. Но всё это чистый фан, качественный, но просто фан.
Из серьезного — сейчас я наконец готовлю полный метр — свой первый в Англии. Это конечно, длинный процесс. Год назад я написал сценарий и по какому-то сумасшедшему стечению обстоятельств этот фильм стал оживать. Перед этим мы должны успеть снять «Red Letter», сложный экшн короткий метр в Ирландии — с Владом Опельянцем и с десятью очень классными английскими и ирландскими актерами. Это должно произойти в ближайшее время и полный метр сразу после него. В кино сроки это очень растяжимое понятие, поэтому не могу уверенно сказать когда.
— Помимо этого ты снимал пилот для телевизионного шоу, связанного с путешествиями. Это тоже режиссерский проект?
— Да, недавно мы вернулись из Перу, где две с половиной недели снимали пилот, как мы с моим другом Диого, португальцем, ехали из Лимы в Куско. 2500 километров на больших мотоциклах. Это шоу я планировал еще до войны — мы собирались проехать из Сибири в Кейптаун через большое количество стран. Оно называлось Come Rain or Come Shine, как песня Рэя Чарльза. Но началась война, опять же. И я был вынужден переделать концепцию.
Я всю жизнь хотел сделать тревел-шоу в стиле Long Way Round с Юэном МакГрегором, но гораздо хардкорнее, где всё снимают сами герои. То есть у нас нет оператора, нет медика, нет повара, нет охраны. Мы просто едем, жестко запариваемся и сами оперируем большой кинокамерой. Соответственно, снимаем мы в двадцать раз меньше материала, чем если бы у нас была команда, но он гораздо более аутентичен и кинематографичен, потому что каждый кадр сознательный и приключения реальны. Опасности реальны. Я сам снимаю и я же внутри кадра — в этом суть этого тревел-шоу: чтобы зритель мог убедиться, что это не кино и не трэвел-блог. Что это не просто вы..бывающиеся актеры: «Боже, мы потерялись в этих джунглях», — а у них там за камерой пятнадцать человек, повара, охрана, гайды и отели. Мы конечно вы..бывались, но более честно. Мы действительно были вдвоем, мы действительно очень глупо построили маршрут. Мы получили довольно серьезную высотную болезнь, у нас кровь из ушей шла две недели — поднялись с 0 на 4900 за три часа, не зная этого. Ничего из этого запланировано не было, и хоть и можно нас назвать идиотами, зато это происходит здесь и сейчас.
— Это и правда хардкор.
— Собственно, вся поездка прошла под эгидой того, что мы медленно мучались от высотной болезни и на ходу пытались понять, что с этим делать. Но благодаря этому мы заезжали в такие места в Перу, в которые обычно не заезжают никакие путешественники, и тем более туристы — в очень высокие, где люди с мотоциклами вообще долго не находятся, где вокруг тысячи лам и альпак, тусующийся возле высотных кристально чистых озер. Все эти ламы и альпаки в полном… надо меньше материться — как это называется? В полном удивлении смотрят на тебя, потому что не привыкли видеть здесь людей. Мы сняли невероятно красивый материал, который, я думаю выпустить как фотопилот, потому что хочу оставить всё самое интересное для самого шоу. Есть мысли чтобы первый сезон был на мотоциклах. Второй сезон — эти же самые ребята на парусных лодках. И третий — те же самые два чувака должны научиться управлять самолетом, базовым Cessna например, и пролететь вокруг света. Ты спрашиваешь, зачем это всё мне? Ну, потому что я точно не вижу себя только как актер, или только как музыкант, или только как режиссер.
— И всё же у тебя сейчас много актерских проектов — они идут хорошо. Есть режиссерские, и полный метр — это очень серьезно и долго. Есть тревел-шоу, есть музыка. Если ты встанешь перед выбором, куда все-таки направлен твой фокус?
— Если бы я точно знал, что у нас есть десять жизней, я бы, наверное, чуть подуспокоился и сосредоточился на чем-то одном. Но я сильно сомневаюсь, что их десять. И мне кажется невероятно глупым, имея одну единственную жизнь, не делать вот это всё, если хочется.
Смотри, простая такая таблица в стиле ChatGPT. Моя официальная работа, где я зарабатываю деньги, — это актерство. То, во что я неизбежно должен уткнуться носом, жизнь меня тыкает лицом, — это режиссура. Я знаю, что это мой самый главный талант, в который я по глупости не вкладывал время. А может, и не по глупости. А что бы я на самом деле делал, если бы был в вакууме, у меня была полная свобода выбора, все деньги в мире и полное отсутствие необходимости режиссировать пространство вокруг себя— я бы занимался только музыкой и дальними путешествиями. И я думаю, что я мог бы легко выбрать музыку много лет назад, но мой подростковый мозг чуть яснее понял, что делать с актерством. Сейчас я выпускаю, наконец-то, первый сингл — с моим другом в Лондоне. Я надеюсь (смеется). Вообще, я во всех интервью говорил о том, что я вот-вот сейчас выпускаю альбом. Это превратилось в шутку, которая стала моим персональным мемом. Я так говорил лет пятнадцать, поэтому сейчас мы не станем менять традицию, и я опять скажу, что мы вот-вот будто бы уже выпускаем альбом.
— Потому что на музыку времени не остается? Или туда до сих пор страшно прям полностью уйти?
— Естественно, терапевтический ответ — что страшно. Но в реальности непонятно, чего бояться, потому что у меня есть как бы серьезные доказательства того, что я пишу хорошие песни, и это подтверждено очень многими серьезными музыкантами.
Думаю, что актерство и режиссура отнимают столько моральных сил, что я не знаю, каким надо быть влюбленным Шекспиром, чтобы всё это делать одновременно. Когда я начинаю что-то делать, я ухожу в это с головой. Всё — я не ем, не сплю, схожу с ума. И только так я думаю, можно что-либо действительно сдвинуть с места.
Наверное, больше всего счастья в жизни мне все-таки приносит создавать музыку, играть её на концертах и, собственно, путешествовать на мотоциклах. Но при этом у меня есть убеждение, что я должен быть серьёзным кинематографистом, потому что это самый эффективный вид искусства для меня. Снимать кино — это лучший способ передачи моей любви к миру и жизни. Когда я смотрю фильм — какого-нибудь своего любимого режиссера или дебютанта, которого я не знаю, — я смотрю на то, как он смонтировал эти меняющие друг друга картинки, и через это могу полюбить человека и его взгляд на мир. Я могу стать более эмпатичным через то, что я вижу как другой человек видит мир. Это буквально бесплатный билет в его сердце и душу. Вместо бесконечных споров, доказываний и демагогии. Многие актеры просто хотят быть актерами, потому что им нравится играть во что-то. И это здорово, но это создает некий творческий лимит. Как коуч я стараюсь всех своих учеников учить быть актерами-режиссерами или актерами-писателями. Чтобы ты мог не только играть, но играть в историях, которые отражают твой мир.
— То есть лезть туда, куда не надо, как ты сам сказал. Даешь вредные советы.
— Я думаю, что в 2026 году даже большие студии уже признали: чтобы выйти из кинематографической стагнации, нужно наконец начать доверять тем, кто лезет, куда не надо. Есть тысячи примеров каких-то нелепых анархистов и на первый взгляд неудобных DIY-проходимцев, которые создавали и создают лучшие фильмы в мире.
Сейчас, к моему пока что удовольствию, мне, кажется, мир начинает понимать, что это нормально и в этом даже больше коммерческого потенциала, чем в стандартных коммерческих стратегиях. Так что лезть не в свое дело, как показывает практика, плохо, только если ты не доводишь дело до конца. Если уже лезешь — бери ответственность за свое видение и беги этот марафон самозабвенно, честно и с кучей терпения, потому что в тебя возможно будут плеваться, пока ты не поднимешься на подиум. Я очень уважаю те школы, где учат быть частью команды и при этом постоянно нарушать правила. Поэтому я всегда говорю: если ты хочешь режиссировать — напиши сценарий. Десятки тысяч актеров так делали. Напиши сценарий, продай его, сыграй там роль — большую, маленькую, любую. Если тебе хочется создавать — не надо себя останавливать, потому что кто-то сказал, что актер «так не должен». Просто тогда ты должен взять на себя ответственность, что это будет хорошо. А значит — спать в два раза меньше и крутиться в тридцать три раза быстрее.
— Нарушать правила всегда сложнее, чем их соблюдать. Даже если кажется, что это не так. И обычно у этого есть более высокая финальная цель. Какая она у тебя?
— По сути, всю свою жизнь я был вынужден нарушать правила, потому что по-нормальному у меня ничего не выходило. Я не был двухметровым красавцем из богатой семьи. Я был жестким аутсайдером — в детстве, в подростковом возрасте. Потом сломал нос в девятнадцать лет, стал вообще кривоносым странным чуваком.
Я всегда был, наверное, немного аутичным ребенком — не знаю, клинически или нет, но мне до сих пор иногда сложно понимать, как вообще всё устроено в этой жизни.
И в итоге, вместо того чтобы стоять на месте и пытаться разобраться, как надо — я начал делать всё по-своему. Да, я ответственный анархист. Я нарушаю правила, но не посылаю людей в ж…пу при этом, а беру ответственность. Кто-то не хочет со мной работать, кто-то хочет, кто-то любит, кто-то — нет. Но в итоге я делаю фильмы, которые откликаются у большого количества людей. Как человеку, который всю жизнь боролся против систем, просто чтобы быть увиденным, услышанным и любимым, мне не хочется продолжать эту борьбу бесконечно. Но раз уж так сложилось, я должен довести ее до конца — создать такие режиссерские и актерские работы, которые дадут всей этой жизни и всей этой борьбе смысл. И после этого я на сто процентов предпочту быть хорошим человеком, а не большой звездой. Большие звезды вешаются в отелях на дверных ручках каждое воскресенье.
Для меня важнее быть верным своим друзьям и любить тех, кого я люблю — до конца, без ограничений, проживая эту любовь медленно и по-настоящему. Финальная цель создавать такое творчество, которое освободит меня в каком-то смысле и позволит просто и спокойно проживать то, что будет недоступно, когда мы умрем. Самые простые вещи на земле.
