Дмитрий Крымов. «Со мной и без меня!»

Последний месяц мне то и дело попадаются на глаза афиши нью-йоркского «Дяди Вани». Они замечательные! Похожи на полотна Оскара Кокошки. Но догадаться по ним, какой получился в итоге спектакль у Дмитрия Крымова, непросто. Впрочем, с сегодняшнего дня можно приобрести за какие-то вполне символические деньги ссылку на просмотр online-версии. Что делать? Это Америка! Никаких европейских излишеств и роскошеств. За все надо платить. Отыграли серию из двадцати спектаклей. И все! Можно лавочку закрывать. Ищи снова деньги на аренду, рекламу, оплату актеров и постановочной части. И так каждый раз. Даже при условии sold out покрыть все расходы при нью-йоркских ценах и тратах нереально. Но сдаваться нельзя. Чехов не позволяет. И надо знать Крымова. Он все всегда доводит до конца. 

Спрашиваю, почему «Дядя Ваня»? Еще один замысел, театральная заготовка, вывезенная из Москвы? Или что-то совсем новое?     

— Нет, это я тут придумал. «Дядю Ваню» я начинал когда-то в московском театре им. Пушкина, но от того замысла ничего не осталось. В какой-то момент мне стало очень тошно, и тут же будто коробок спичек вспыхнул у меня в голове, я понял, как надо его поставить. Расскажу тебе анекдот, который ты, может быть, знаешь. Но все равно расскажу, чтобы было понятно. На железнодорожных путях лежит обрубленная голова, которая говорит: «Ни х…ра себе за хлебушком сходила». Думаю, это хороший эпиграф для моего спектакля.

— А американцы понимают русские анекдоты?

— Не всегда. И даже если пять раз объяснишь, все равно видишь какое-то недоумение в глазах, типа я все понимаю, но мне непонятно, почему это смешно.

— Чехов американцам не чужой. Его тут знают и ставят более или менее исправно. Ты сам начинал с «Вишневого сада» в Wilma Theatre в Филадельфии. Как тебе кажется, существует принципиальное различие в восприятии Чехова в России и здесь, в США?

— Чехова тут ставят, скажем так, для успокоения души. Им важно прильнуть к культуре незнакомой страны. Более того, для подобных постановок или экранизаций здесь принято нанимать консультантов, которые им все объясняют про русскую жизнь, про особенности ее устройства в конце XIX века. Не дай Бог ошибиться в выборе костюмов или подборе реквизита. Все должно точно соответствовать эпохе. На самом деле в этом есть что-то от молитвенного обряда, чтобы современная истерзанная душа пришла в норму и успокоилась. Не хочу плохо говорить о таком подходе к Чехову, он вполне возможен и временами даже весьма успешен.

— Но, как нетрудно догадаться, ты ни про какое успокоение не думаешь?  

— А чего успокаиваться-то? Лично мне эту благость хочется всегда взорвать, чтобы потом пересобрать Чехова заново. Так поступал когда-то Мейерхольд с русской классикой. Но ведь для своего времени и Станиславский тоже был «нарушителем спокойствия». Я читал, что в 1904 году во время гастролей МХТ в Петербурге на один из спектаклей пожаловали члены царской семьи. В антракте директор императорских театров Владимир Теляковский пришел к ним в ложу, чтобы, как полагалось, засвидетельствовать свое почтение. Речь зашла о новых спектаклях и Теляковский коротко пересказал сюжет «Дяди Вани», на что последовал удивленный вопрос одной из царственных особ: «А что, у нас в империи живут такие люди?». Для своего времени это ведь тоже была бомба — показать чеховских героев на сцене. Другое дело, что с тех пор прошло больше ста лет… И порох уже не тот, он утратил свою взрывную силу. Значит, ее надо найти. 

— Как, на твой взгляд, складывается ситуация для режиссера-эмигранта из России в современном театре?

— Мы все существуем сейчас между двумя полюсами — обеспечить то, что Немирович-Данченко когда-то называл «культурный отдых», — или вывести тысячу людей на площадь и устроить какую-нибудь «Мистерию-буфф», как это делал Мейерхольд. На Западе сейчас такая ситуация, что из соображений политкорректности очень многое нельзя. Нельзя, например, касаться вопросов религии. Ведь можно просто взять текст молитвы «Отче Наш» и поставить спектакль. Уверяю, все бы просто обрыдались. Я знаю, как это сделать. Из каких глубин отчаяния эта молитва могла бы родиться. 

— Ну так сделай! Что мешает?

— Не хочу нарываться. К тому же по своей природе я не являюсь акционистом. А то, о чем я сейчас говорю, ближе все-таки к перформансу. Например, к тому, что делает Марина Абрамович. А надо сказать, что некоторые перформансы у нее совершенно замечательные. Они всегда иносказательные и очень кровавые. Но мне туда соваться лучше не надо.  

— Наверняка твои злопыхатели задаются вопросом: а много ли от чеховского текста осталось в твоем «Дяде Ване»?

— А вот скажи мне, пожалуйста, какое это имеет значение? Я не верю, что количество нетронутого оригинального текста способно открыть нам душу писателя. Прошло больше ста лет, и тут нужны какие-то другие способы, кроме произнесения наизусть давно сочиненных слов. Конечно, когда ставишь Чехова, в тебе немедленно просыпается второй человек, который будет все время шептать тебе в ухо: «Дима, Дима, окстись, что ты делаешь?». А тот первый обязательно скажет: «Да пошел ты…». Но я себе никогда не прощу, если не сделаю того, что задумал.

— Кто занят в спектакле? Я так понял, что это актеры Krymov Lab NYC, твои новые американские ученики…

— Ну как-то специально учить их у меня не получается. Нет для этого никаких организационно-финансовых условий. Душевная приязнь и тяга к этому есть. Вот ее-то я и использую, создав нашу лабораторию. Чтобы заложить сад, надо сажать сразу много деревьев. По одному кустику в год сада не получится. И театр не получится, имея в репертуаре один спектакль. Но тем не менее группа актеров, с которой я работаю, одна и та же. Хотя в нее постоянно вливаются новые актеры. Кто-то уходит. Но когда я прихожу к ним на репетиции, у меня невероятное чувство, какое у меня было в васильевской Школе драматического искусства в лучшие времена. Это прекрасные люди. Им хорошо вместе. Со мной и без меня. Но вместе со мной они знают, что им надо делать. А без меня они чудесно шутят, дурачатся, общаются. Они все очень талантливые. По-разному! Конечно, у каждого есть свой предел, свое дно, которое режиссеру надо почувствовать и не требовать того, что они сделать точно не смогут. Бездонность была у Маши Смольниковой. Я все время ее здесь вспоминаю с тоской и любовью.

— У вас уже выработались какие-то приколы и обряды, как это было с твоими актерами в Москве?

— Они все поняли, что надо обязательно обниматься. Полрепетиции у нас уходит на объятия. Это важно.

— Поразительно, но сейчас ты мне напомнил «Вишневый сад» Питера Брука. Помнишь, его играли в Театре на Таганке. И там все время все обнимались, целовались, не могли наглядеться друг на друга…

— Это же чеховская тема. Все его пьесы про расставание, про разлуку, про прощание. У него всегда все уезжают. И необязательно в финале. Прощание может быть и в самом начале. Отсюда эта тревожная нота. Что там впереди?

— Вы сыграете двадцать спектаклей… А что дальше?

— Надо будет еще находить деньги. Но я не вижу смысла тратить их на состоявшийся спектакль, лучше поставить новое. В этом смысле все очень жестко. Тут нельзя ошибиться. Поэтому ставка и на кассу тоже. А касса – это два притопа, три прихлопа. И никто не делает это лучше, чем американцы. При этом если посреди притопов и прихлопов ты закричишь: «Стоп! Заплачь!», — они посмотрят на тебя удивленно, но если надо, то и заплачут. Потому что прежде всего они потрясающие профессионалы. Просто этого от них никто не ждет. 

Посмотреть спектакль Дмитрия Крымова «Дядя Ваня» можно с 28 марта до 12 апреля включительно в театре в LA MAMA в Нью-Йорке. Живая онлайн-трансляция спектакля состоится 1 апреля. Билеты на оффлайн и онлайн показы доступны по ссылке.