Сорок тысяч Ромео: какими стали герои-любовники наших дней

Сто лет назад, когда умер Рудольф Валентино, сто тысяч поклонников вышло на улицы Манхэттена, чтоб проводить своего общего возлюбленного в последний путь. Сообщалось о самоубийствах безутешных фанаток. В попытке прильнуть напоследок к телу кумира разбили окна похоронного бюро, так что беспорядки пришлось усмирять полиции. 

С началом эры кино мир зачаровали электрические сны, эфемерные образы, и не последний среди них — фигура героя-любовника. Их облик и типаж менялись: после томного Валентино пришёл ироничный Кларк Гейбл, в войну царил суровый Хамфри Богарт. Джеймс Дин соблазнительно бунтовал без причины. Ален Делон и Пол Ньюман обдавали холодом голубых глаз. Ричард Гир и Мел Гибсон могли улыбнуться, как никто другой. Но кое-что их всех объединяло. Они были более, чем просто лучшими в своём роде: они были идолами. И, как идолы в храме, вознесены были и отделены невидимой преградой от нас, профанов. Кинолюбовники XX века были не предметом правдоподобных фантазий, а, скорее, платоновской идеей партнера, сугубой мечтой.

Искусству синема уже больше века, и всё чаще говорят, что прошла эра суперзвезд. Они всё ещё в строю, последние герои. Весьма бодро выглядит Брэд Питт. Жутковатым образом на седьмом десятке не теряет мальчиковость Том Круз. На периферии всё никак не разделается с имиджем плохого парня Джонни Депп. Заводит новых подружек Ди Каприо, сбрасывает и набирает килограммы по команде Кристиан Бэйл. И так далее… Но они производят впечатление, так сказать, по инерции, по выслуге лет. Теперь то чувство исступленного, восторженного обожания больше никто не внушает. 

Смешно сказать: в 2010-х казалось, что понятие секс-символа вообще кануло в Лету. Как-то никто не подавал заявок на эту должность. В 2015-м бывшая модель Джейми Дорнан попытался было утвердиться, снявшись в роли Кристиана Грея в «Пятидесяти оттенках серого». Лучше бы он этого не делал; получилось и слащаво, и неуклюже, но уж точно не сексуально, при всей миловидности Дорнана. Отчасти, наверное, дело в его способностях, но не только. Помешало ещё и то, что сама роль, образ испорченного и авторитарного миллионера-сердцееда с израненным сердцем — среди многих прочих образов прежней маскулинности был признан токсичным. И безнадёжно устарел, как набриолиненный помпадур на голове.

Ближе других к старому типажу единоличного кумира, впрочем, приблизился Тимоти Шаламе. Сама траектория его движения к славе, замах, амбициозность повторяют пути прежних сверхзвезд. У Шаламе сейчас выстреливает одна крупная роль за другой. Он стремительно вошёл в топ-лигу Голливуда по гонорарам: его контракты теперь исчисляются восьмизначными цифрами. Что ещё важнее, Тимоти вошёл во вкус, эксплуатируя привычный образ всеобщего объекта желаний. Его список ролей в последнее время — Пол Атридес, Боб Дилан, Марти Великолепный — это череда нарциссичных, неприступных красавчиков со сложным характером, которые как бы очерчивают и его собственный нрав. Между съемками Шаламе и сам любит подпустить высокомерия и снобизма: недавно вот заявил, что балет и опера безнадёжно устарели, скандализировав всю арт-общественность. 

В то же время очевидно, что Шаламе — тоже часть нового мира, и самое очевидная причина — его внешность. Ему, на минутку, уже тридцать, но он и не думает выходить из образа не то что юноши — мальчика из колледжа с едва пробившимися усиками. Пару лет назад в New York Times такой типаж окрестили «noodle boy», а по-русски сказать, «парень-макаронина», тощий, долговязый, андрогинный даже, без намёка на бугры бицепсов. С Шаламе сердечки фанаток тут делят Финн Вулфхард из «Очень странных дел» и Марк Эйдельштейн из «Аноры». 

Noodle boys, конечно, были и раньше: вспомнить хоть тех же молодых Ди Каприо, Деппа или Ривера Феникса. Но сейчас эти вечные мальчики стали частью большой новой волны разнообразных мужских образов, которых объединяет одна главная установка: на безопасность и близость. Больше не надобен мачизм, припудренный мягкостью. Наоборот, запрашивают мягкость, в которую, так и быть, бросьте щепоть какой-нибудь там горячей брутальности. Но только в качестве приправы!

Идеальным блюдом в таком вкусе можно считать Джейкоба Элорди. После успеха в сериале «Эйфория» он последовательно сразил всех в «Солтберне», в «Присцилле», во «Франкенштейне» и в «Грозовом перевале» и стал даже сильнее, чем Шаламе, воплощением героя-любовника. 

Причем все его персонажи — как на подбор, люди не слишком приятные: злобные подростки, эгоистичные мажоры, самовлюблённые рок-звёзды. Ещё один — вообще монстр, сшитый из кусков трупов. При этом почти двухметровый гигант Элорди в жизни — совершенный котик; доверительно делится в интервью, как в школе увлекался макияжем, любит сумочки, чтоб таскать с собой книжки и безделушки на случай, если заскучает; рассказывает, как увлекался «черепашками-ниндзя». Интернет прозвал этот типаж «babygirl». Такой контраст умиляет и расслабляет: мужчина в контакте со своей внутренней «девочкой», не боящийся показаться слабым или смешным, и одновременно уверенный в своей привлекательности, производит впечатление. В итоге Элорди оказывается сексуален даже в уродливом костюме чудовища Франкенштейна.

Впрочем, тут все знают, что под маской — Аполлон. Ещё одним трендом, вброшенным в 2024-м в интернет, стал «Hot rodent». «Горячий грызун» — не в смысле, блюдо экзотической кухни, а категория актеров, несколько смахивающих на крысу или мышь: худоба, костистое лицо, глаза-бусинки, большой нос, уши, странноватый облик. Желательны взъерошенные волосы. Самый явный из «грызунов» — Барри Кеоган («Банши Инишерина»). Туда же записывают Адама Драйвера («Патерсон»), Джереми Аллена Уайта («Медведь»), Харриса Дикинсона («Треугольник печали») и Джоша О’Коннора («Корона»). Не забудем и Глена Пауэлла («Бегущий человек»), сочетание внешности и популярности которого остаётся просто-таки одной из главных загадок интернета. Спору нет, сравнение с грызуном сомнительное, но актеры эти ведь и правда источают сексуальность. Кажется, дело тут вот в чём: конвенциональная красота за все эти годы ведь тоже заслужила репутацию консервативно-патриархального red flag’а. Токсичные красавчики скрыты за бронёй своей неуязвимой привлекательности. Нервное, неправильное лицо Кеогана или Драйвера отражает эмоции, эмпатию, жизнь. Это делает их живыми, уязвимыми мужчинами, и значит — воплощением желанного партнера.

Нет, конечно, остаётся место и для более привычных киногероев. Это те же Поль Мескаль, Остин Батлер, будто вышедшие из фильмов 90-х с их накачанными телами и решительной харизмой. Но расстановка сил всё равно незаметно поменялась: если раньше такой вариант брутальной мужской красоты означал власть, буквально заставлял зрительниц смотреть, подчиняться, влюбляться — то теперь, наоборот, они существуют для «женского взгляда», female gaze. Мужчин наконец-то научились объективировать; они и не против. 

Интересно, как в эту новую систему встроились актеры постарше. На взлёте Педро Паскаль, Колин Фаррелл, Оскар Айзек — те, кому к пятидесяти. Почему они нравятся зумерской аудитории? Кажется, они удачно попали в образ секси-соседа, горячего папаши. Раз есть «милфы», то должны быть и «дилфы»… И опять тот же принцип: безопасность, добродушие, чувствительность, уважение к границам. 

Разумеется, не стоит обманываться: Голливуд всё ещё стальная клешня индустрии развлечений, а не сайт знакомств. То, что герои-любовники сошли с пьедестала, перестали быть альфа-самцами и кажутся простыми и милыми ребятами, не отменяет сконструированности образов. Сейчас, пожалуй, создание имиджа звезды — ещё более сложный механизм, чем в доинтернетную эпоху. Раньше он состоял из ролей, интервью и фотосессий. Сегодня необходимо постоянно присутствовать в соцсетях; естественный облик создаётся тщательным уходом за кожей, филлерами, фильтрами. Да, можно быть собой чуть больше, но и эта естественность тоже летит в топку паблисити. Зато создаётся ощущение невероятного демократизма.

Время живых богов вроде Валентино прошло. Теперь идеальный герой-любовник расщепился на множество локальных: всем на радость, на любой вкус. Что дальше? Вероятно, они сделаются ещё ближе, доступней, горячей. Нейронные сети беспредельно индивидуализируют образы секс-символов, подстраивая их лично под нас. Стирая лишний, слишком человеческий шум. Угадывая лично наши потребности, страхи, надежды. Только руку протяни, и вот он — понимающий. Прекрасный. Возбуждающий. Только твой.