Дмитрий Крымов. Сцены деревенской жизни на Манхэттене

Режиссер Дмитрий Крымов только что представил в культовом нью-йоркском театре La MaMa свою версию «Дяди Вани». В несколько премьерных дней, благодаря «расшаривающему» интернету, пишущая братия Европы и Америки успела выставить спектаклю высший балл. Мне довелось увидеть опус режиссера живьем, в зале на 200 человек, напоминающем Малую сцену Московского Художественного театра. Сугубо русская пьеса, трактующая «сцены из деревенской жизни», сыграна с той свободой ассоциаций, которая дарована современному художнику. Крымов сплотил группу замечательных актеров (среди них несколько выпускников магистерской программы Школы-студии МХАТ и Гарвардского университета). Вместе с режиссером они вчитывают в «сцены из деревенской жизни» свое настроение, свою боль и тоску. Все исповедуются, все нуждаются в любви, все пытаются выговориться до дна. Все завершается дурными выстрелами, большой кровью и рассыпанными на белом заднике черными птицами. Очень похожими на сегодняшние дроны. При этом в послевкусии остается ощущение театрального праздника. Откуда праздник? От свободной фантазии, от небоязни, от того, что замечательный русский прозаик Иван Бунин именовал легким дыханием.

Спектакли Крымова похожи на цирк, населённый безумными детьми — музыка закручивается вихрем, картонные декорации разрываются на части, фигуры на ходулях проламывают расписные поверхности. Один из самых поразительных образов „Opus No. 7“ — гигантская, не менее 12 футов высотой, кукла Матери-России, которая прижимает композитора Шостаковича к своей огромной, удушающей груди. (Он знал.) После того как Крымов покинул Россию на следующий день после вторжения Путина, ему пришлось начинать заново. Он воссоздал свою труппу — теперь под названием Krymov Lab NYC — с американскими актерами и международной командой художников.

Если сегодня осмелиться публично, практически на весь свет признаться в своей мучительной, непроходящей боли, порушенных планах и надеждах, утраченных дружбах, привязанностях, любви, потере дома, сада, могил близких, то лучше всего подойдет наше все — Чехов. Его гений состоял в том, что он прекрасно умел говорить не прямо, не в лоб, а так, чтобы не поняли дураки и пошляки, поэтому избегал пафоса и буквального проявления своих нежных чувств. Он шутил, запутывал нас бесконечно, называл свои пьесы то комедией, то драмой, и как бы всегда невпопад: поди разбери, что он имел в виду. Вот и мучаемся который век, тренируемся в умении вслушиваться и вчувствоваться

Как подобные чувства сыграть на сцене, как выразить полные драматизма отношения? Дмитрий Крымов, может быть, единственный сегодня художник, который умеет спрятать свои слезы, свою боль, тоску и безнадегу за бесконечной, будто бы забавной игрой, как раз за тем самым чеховским креозотом и клизмой

<...>

Мы будем жить, дядя Ваня, снова заклинает Соня (Natalie Battistone), растирая слезы. Она произносит свой великий финальный монолог и растаскивает кровавые трупы со сцены. Обещает, что они отдохнут и будет у них прекрасная, чистая, легкая жизнь и небо в алмазах. Соня — почти ребенок, тащит и тащит среди этой кровавой катастрофы со сцены убитых, повторяя «мы отдохнем, отдохнем».

Столкновение со спектаклем «Дядя Ваня, сцены из сельской жизни» Krymov Lab NYC в театре La MaMa — это опыт тонкой, но необратимой перенастройки театрального восприятия; после него «Дядю Ваню» уже почти невозможно воспринимать по-прежнему. Эта постановка в полном смысле слова трансформирующая — работа, которая словно вскрывает текст Антона Чехова и обнажает его дрожащие нервные окончания.

То, что создал Дмитрий Крымов, — это своего рода театральный палимпсест, фантазия, подчиненная логике сна, где центр притяжения — Елена, сияющая и невольная ось желания (к большому неудовольствию Вани). Не сильно исказив замысел, спектакль можно было бы назвать: «Все дороги ведут к Елене».

В итоге постановка Крымова — созданная с поразительной смелостью ансамблем актеров — становится острым социальным высказыванием. Она не морализирует, а создает язык, в котором постепенно накапливаются печаль и растерянность, превращаясь в нечто более страшное: образ человека, затянутого в воронку собственных поступков.

Именно тонкость этого процесса поражает больше всего. Спектакль не объявляет свою тяжесть — он наращивает её. И когда зритель осознает весь эмоциональный вес происходящего, сопротивляться уже невозможно.

На пустую сцену выкатывается безликий робот, собранный из обрезков дерева, с табличкой «Пустая сцена». Затем он уезжает и возвращается ещё несколько раз с новыми надписями — «Лето», «Сельская местность». Простота и неожиданность этого начала удивляет и вызывает легкий смех в зале.

Затем появляется человек в большом белом костюме курицы (Мэрикейт Гленн), держащий механического желтого цыпленка. Курица ставит его на пол и начинает заботиться о нем, пока тот бродит по сцене. В этот момент появляется Елена (Шелби Фланнери) в дорожной одежде XIX века и жестами сообщает курице, что собирается переодеться прямо здесь, в поле. Она начинает переодеваться и доходит примерно до середины процесса — когда на сцену врываются все остальные персонажи (доктор Астров, Телегин, дядя Ваня, мама, черный петух, курица с цыпленком, няня, Серебряков и Соня). Они расставляют стулья, садятся и наблюдают, как Елена в смущении пытается одеться, но остается наполовину раздетой, пока один за другим они не начинают обращаться к ней со своими проблемами, ожидая от неё утешения и ответа на свою тоску и неудовлетворенность.
<...>
Потери, неразделенная любовь, желание, ощущение проваленной жизни, жадность, бездумность, вегетарианство, убийство, нежность, отчаяние, застарелые душевные раны, эгоизм, одержимости — здесь есть всё. И подано это в абсурдистской, комической, нарочито гиперболизированной форме, которая одновременно бьет под дых и доводит до слёз. Это не просто выдающаяся постановка — это опыт, который остается с тобой навсегда. Осмелюсь сказать: в театральном смысле — меняющий жизнь.

Графический деревенский пейзаж, словно наскоро начертанный от руки на заднике сцены, с самого начала задает тон происходящему – всем этим «сценам из деревенской жизни», где всё рядом, всё на виду. И флирт, и стыд, и счастье, и боль, и секс, и смерть… То щебет птиц, то мычание коров, то лай собак и жужжание мух – доносятся звуки сельской летней идиллии, которая вскоре обернется драмой.

В надежде уберечь от беды свое неразумное желторотое дитя носится по сцене большая курица-мать в уютных плюшевых тапках… Собственно говоря, она и есть — главная героиня спектакля. Безграмотная деревенская курица, затоптанная своим петухом, не знающая, кто такой Клод Моне, потерявшая почти всех своих детей-цыплят, с мистическим ужасом указывающая Елене Андреевне куда-то наверх, откуда приходит смерть ко всем ее чадам.
<...>
То, что актеры в работах Крымова – это краски в руках художника, в конце этого спектакля перестает быть метафорой, когда кроваво-огненные брызги ложатся на тот самый холст с деревенским пейзажем.

А через несколько минут ставший ничтожеством профессор Серебряков (здесь его играет карлик) попросит няню сварить ему курятины. И няня тут же ловно свернет цыпленку голову. А в следующей сцене циничный бабник доктор Астров уже вынесет большую кастрюлю с зажаренными цыплячьими ножками. И начнет на глазах потрясенной Курицы их смачно жрать, продолжая разглагольствовать о том, что люди безжалостно губят леса и природу. Потом натолкнется на ошеломленный, полный горя взгляд Курицы, благодушно отдаст ей обглоданную косточку. Дожрав следующую ножку — еще одну. И крылышко.

Раздавленная горем Курица в каком-то полуобмороке прижмет каждую косточку к груди. Расстелет черную траурную тряпицу. И будет бережно раскладывать на ней скелетик, с надеждой спрашивая Елену: ты же помнишь, какой он был?
<...>
Это самый смешной и самый страшный «Дядя Ваня» из всех, которые я видела. Может быть, вообще один из самых страшных спектаклей. Хоть и сделан в фирменном крымовском стиле: немного фарса, немного буффа, много метафор и полное сдирание оберток и одежек с чувств, так что их накал ударяет тебя как оголенные провода.

Просто она была ни про какого ни про дядю Ваню. Про нас. Сейчас. Про свихнувшийся, вывернутый наизнанку, эгоистичный, убийственно жестокий, больной на всю голову мир с разрушенными связями. В который занесло нормального человека.

Я эти косточки на траурной черной тряпочке запомню надолго. Как она их раскладывала, как говорила что-то быстро-быстро, бедная курица с подбитым глазом, о существовании которой никто раньше никогда и не думал. Нет ее среди действующих лиц у Чехова в «Дяде Ване». А у Крымова есть! Птица Печали в исполнении прекрасной Мэри Кейт Гленн. Пернатая Гекуба, похоронившая всех своих детей, свидетельница бесчисленных бедствий и несчастий, на которые способны одни только люди и коршуны. Косточки потом полетят куда-то за сцену — кому хочется смотреть на улики преступления? Зачем терзать душу ненужными мечтами о «небе в алмазах» и прочими высокопарностями. Я всегда знал, что чеховский театр — это театр жестокости. Просто надо не бояться сдирать с него вечный тюль и гипюр. Взять, например, и оставить главную героиню в одном чулке и исподнем, как Крымов оставил Елену Андреевну. И сразу кровь прильет к щекам, уйдет пудреная бледность («Ах, играем Чехова!»), подступит стыд, прорвется настоящее отчаянье. И мы сразу почувствуем чеховскую боль. 

Это спектакль о том, как мы убиваем, как нас убивают. Ежедневно, ежечасно, под аккомпанемент правильных речей о сохранении природы и бережном отношении ко всему живому. Но суп-то мы едим каждый день, вылавливая белое куриное мясо…

«Я люблю по ночам закусывать…», — это Соня говорит во втором акте. Почему-то сейчас всплыла в памяти ее фраза. В ней — ключ к разгадке крымовского спектакля. Тут на каждом шагу закусывают. Только человечиной. И страдают, страдают…

Важно, что в этом смысле «Дядя Ваня» Крымова выходит спектаклем «тоски по лучшей жизни». Так всегда говорят про «Трех сестер» Немировича, где тоска была по той лучшей жизни, которая прошла и закончилась. Она была лучшей, хотя такой не казалась. Вот и этот «Дядя Ваня» сейчас транслирует тоску и боль четырехлетней давности, напоминая о конвульсиях тогда нового свихнувшегося мира, того театра, той жизни и о нас в ней. Все было обострено до припадка и потому было еще жизнью.

И еще один привет — братский. Трагически ушедшему Юре Бутусову. Крымов мог и не видеть его «Дядю Ваню» в Театре Ленсовета. Но многие видели. И эти спектакли как братья. Не близнецы, но много рифм и даже близких образов. Горячечные ритмы, имена на дощечках, и каждый в этой усадьбе бродит по краю своего безумия.

Среди нашего всеобщего кораблекрушения этих братьев можно сразу узнать в любой театральной толпе.

А еще думаешь: вот они сыграют в Нью-Йорке двенадцать спектаклей, и все? И это легкое дыхание исчезнет в мире? Этот божественный сгусток нервов, игры, страдания? Все на миг, на миг…

Держимся за миг.