Дмитрий Быков: «Язык любит, когда его осваивают пришельцы»

Разумеется, Дмитрий Быков и раньше бывал в Лондоне много раз. Тем не менее этот визит по приглашению «Зимы» должен стать особенным. С него начинается его большой европейский тур. В лондонской программе — лекция о цикле романов про Гарри Поттера (подробности и билеты — здесь), а также вечер поэзии и воспоминаний, который мы проведем вместе в Swedenborg Hall (подробности и билеты — здесь). «Только учтите, я ничего не помню», — строго предупредил меня Быков. Но я-то знаю, если надо, он, конечно, вспомнит все.

— Для начала давайте поговорим об Англии и Лондоне. Что для вас значат эти географические названия? Как на них откликается ваша душа? С каким чувством вы всегда сюда приезжаете? 

— Для меня Лондон — это альтернативная столица русской свободы, запрещенные медиа, которые с одинаковым интересом читаются и в провинциальных городах, и в императорском доме. К тому же до некоторой степени Шекспир для меня остается англичанином №1. Англия — страна больших страстей и очень высокого поэтического качества. Я привык, что здесь лучшая в мире поэзия, начиная с Байрона, которого я ценю очень высоко, и Роберта Браунинга, которого я сейчас перевожу. Весь первый год войны, чтобы не сойти с ума, я переводил его поэму «Сорделло», которая считается непонятной даже для англичан, а я попытался сделать ее понятной по-русски. И весь этот роман в стихах — шесть частей, шесть тысяч строк — обязательно издам со своим предисловием и примечаниями. Браунинг — вообще для меня главный англоязычный поэт, чемпион в том, что Лидия Гинзбург называла «продвижением лирического материала на большие расстояния». И даже недавний сборник стихов я назвал «Новый Браунинг». Потому что это опыты в том самом жанре — и вдобавок созвучно оружию, тоже нелишняя вещь по нашим временам. И разумеется, я всегда любил англоязычный театр абсурда, ирландца Сэмюэля Беккета — эту безысходность и одновременно мужество в восприятии мира. Джойса с его отношением к каждому дню как к странствию и подвигу. Вообще в моем представлении Лондон — это столица мужества, а Британия — это всегда «прямая спина и честная игра», как сказала мне в интервью Сью Таунсенд, тоже одна из любимых моих британских писательниц, прямая наследница сестер Бронте по части сентиментальности и язвительности. 

— Я сейчас почему-то думал, что в этом ряду не хватает имя Диккенса… 

— Ну, конечно. Диккенс породил великую плеяду, как бы распался посмертно на шесть гениальных имен — на Голсуорси, Честертона, Стивенсона, Киплинга, Уайльда и Уэллса. Наверное, надо бы и Моэма с Пристли добавить сюда… Шоу — как бы несколько особняком, но тоже ведь прямой ученик Диккенса, с его наивным и старомодным сочувствием к человеку труда, чего так не хватает современной литературе. Эта компания гениев создала почву для всего европейского модерна. Роман семейного упадка у Голсуорси, все главные фантастические сюжеты, найденные Уэллсом, религиозное возрождение, предсказанное Честертоном, и парадоксальное христианство Уайльда — на мой вкус, даже более жертвенное, чем у Честертона. Неоготика, которой так много у Диккенса с его умением и любовью к страшным сказкам — это подхватил Стивенсон и позже Конрад, великий поляк, у которого неродной английский зазвучал с такими прелестными сдвигами… Это я, как вы понимаете, попутно оправдываюсь — язык любит, когда его осваивают пришельцы. 

— Мне кажется, что по сегодняшним временам Диккенс слишком сентиментален и многословен. Его часто экранизируют, но почти не читают. 

— Но нельзя не видеть, какие это яркие и чистые краски, какая изобразительная сила — и способность к самообновлению! Моей самой любимой вещью была «Тайна Эдвина Труда», которую, мне кажется, сам Бог вовремя оборвал, чтобы получился гениальный неоконченный роман: любой финал после такой завязки только разочарует. Но когда-нибудь я непременно опубликую свой вариант продолжения: господа, Джаспер ни в чем не виноват! Друд жив, только очень переменился, и он вовсе не Дэчери. На самом деле убил Тартар. Причем убил не Друда. Правда, круто?  

И, разумеется, я очень люблю Рождественские повести Диккенса, которые сформировали сам дух и стиль европейского Рождества. Самая талантливая идея триллера заложена в «Сделке с призраком» — гениальная пятая повесть, где зло — адский двойник героя, его внутренний Хайд, — предстает в образе ребенка. Диккенс все правильно понимает про детей, они не так-то просты, с ними нельзя расслабляться. Именно поэтому лучшая детская проза написана по-английски. И, конечно, я всегда любил его ядовитый юмор. Например, моя любимая фраза из «Домби и сына»:

— «Ну, что ж! — резко отозвалась миссис Пипчин. — И другой такой, как я, полагаю, тоже нет.
— Неужели нет? — спросил Поль, наклоняясь вперед в своем креслице и глядя на нее очень пристально. 
— Нет, — сказала старая леди.
— Я этому рад, — заметил Поль».

Думаю, на пенсии я займусь адаптацией Диккенса для детей XXII века… и, понятное дело, вторым томом «Друда». 

— Вы говорите об английском языке. Знаю, что вы читаете на нем лекции и даже написали роман. Какие у вас сейчас отношения с языком? 

— Смею надеяться, у меня хорошие отношения с английским языком. Как говорит моя вторая жена, профессиональная переводчица Ирина Лукьянова — «У тебя хороший спецшкольный английский». На большее я не претендую. Да, у меня heavy Russian accent, который мне даже помогает. Это в Америке такой знак качества. Студенты сразу понимают, что я русский писатель. Набоков даже гордился русскими интонациями — это придает русскому профессору некоторой увесистости.  

— Но не мешает ли вам этот акцент, когда вы читаете лекции?

— По-английски я читаю лекции только потому, что студенты не будут изучать русский ради меня. Я, конечно, понимаю, что на родном языке я бы читал гораздо лучше, но вариантов у меня нет. Поэтому говорю на несколько экзотическом, корявом английском, но это помогает людям ощущать тот сдвиг, который ощущаем мы все. Мы лишились родного языка. Эта трагедия должна доходить до студентов. Наш английский должен быть немного корявым, чтобы все чувствовали, насколько нам не гладко и не сладко. Поэтому к особой правильности я не стремлюсь. И похоже, студенты меня понимают. Для многих из них – индусов, китайцев, латиноамериканцев, — английский тоже неродной, нас это дополнительно сближает.

— У вас уже было несколько выпусков. Среди них есть талантливые писатели?  

— Ну, creative writing я преподавал только в Корнеле, в Рочестере я преподаю историю литературы, причем не только русской — скажем, у меня был курс о Гоголе как создателе украинского национального мифа, есть курс про тюрьму и каторгу в мировой литературе или поэтику триллера в ХХ веке. Я сейчас делаю свое издательство, унаследовав «Синтаксис» у Марии Васильевны Розановой. Мне передал эту марку их с Синявским сын и наследник — Егор, более известный как французский прозаик Егор Гран. Начали мы с книги стихов Юрия Левинга, сейчас в работе пять книжек молодых украинских поэтов, русскоязычных и не только, и несколько книг прозы, в основном фантастической. Среди моих друзей много американских писателей. И далеко не все из них могут выпустить книги в Штатах — они все авангардисты. Мне нравится идея, что не только английский язык дает нам убежище, но и мы даем местным авангардистам возможность напечататься. 

— Неужели в США так трудно напечататься?

Например, книжку «Эффект Кулешова» Грега Блейка Миллера издал Георгий Урушадзе («Freedom Letters»). Роман вышел вначале на русском языке, поскольку рассказывает он о Шпаликове, Хуциеве, Кончаловском — вообще о шестидесятниках, как их увидел вымышленный американский студент Ромма. На английском эта книга выйдет только сейчас, после успеха у русского читателя. А следующую книгу Миллера — цикл весьма необычных новелл про любовь, в том числе love story Виктора Цоя, — я собираюсь издать в июле. Мой студент, выпустившийся в этом году, написал довольно мощный роман об американском волонтере в Украине, его я тоже постараюсь выпустить. Это как бы знак нашей взаимопомощи. Американская и европейская аудитория гораздо консервативней, она до своих гениев дозревает не сразу. Но не будем забывать, что Золя, Мопассан, Жид издавались в России едва ли не раньше, чем на родине, и уж точно пользовались гораздо большей популярностью, чем среди соотечественников. Мы хотим полноценно участвовать в англоязычной культурной жизни. Я считаю, что мы можем в нее привнести российскую непримиримость и страсть. Как замечал Вячеслав Пьецух — во всем мире о Гегеле спорили, но только в России из-за него дрались на дуэли.

— Я сейчас подумал о том, что вы являетесь не только выдающимся писателем, но и редактором с огромным издательским опытом. Каким образом этот ваш российский опыт может быть сегодня востребован в США?

— Мы тут не гости, и уж точно не приживалы, а полноценные участники единого литературного процесса. Кроме того, о чем я уже сказал, мы выпускаем дополненное переиздание весьма полезной американской книги 1949 года “The God That Failed”: это шесть эссе ведущих прозаиков и публицистов, разочаровавшихся в левой идее и коммунизме, — Артур Кестлер, Стивен Спендер, Андре Жид… Первоклассные тексты, по-русски не выходившие. (Кстати, в 2001 году опубликована провидческая книга под тем же названием — 13 эссе писателей, охладевших к демократии). Свой перевод этого редкого ныне издания мы хотим дополнить десятком эссе наших современников, разочаровавшихся теперь уже в правой идее. И это не тот случай, когда мне приходится уговаривать авторов (среди которых есть и американцы, и русские, и европейцы). Это как в анекдоте, — «нам бы отбиться». Только названия пока не придумал. «Господь: работа над ошибками»? “God: Mistakes Correcting”? Я готов рассмотреть и тексты читателей «Зимы»: вдруг они напишут лучше профессиональных литераторов и публицистов? 

— Совсем не исключаю такую вероятность. Спасибо! Но скажите, после пяти лет жизни в США, вы уже ощущаете англоязычную литературу своей территорией? 

— Конечно, ведь я много переводил американцев и англичан. Мы делаем одно дело. Авангардисты всего мира ищут новые формы — новые повествовательные модусы, новые типографские эксперименты. Скажем, мой великий современник и собеседник Марк Данилевски, чей «Дом листьев» мне когда-то дала почитать именно моя студентка — а я привез его в Россию и поучаствовал в переводе. Россия, Украина, война — все это сейчас в центре внимания молодой американской прозы. Вот, например, Ян Росс Синглетон, преподающий писательское мастерство в Олбани: он написал лучший современный роман об Одессе. «TWO BIG DIFFERENCES» («Две большие разницы»). Мы его тоже издадим. Роман вышел на английском, но понять и оценить его в полной мере может только одессит… а написать с должной мерой объективности о трагедии Дома профсоюзов — боюсь, только американец. Очень страшная книга. Она должна выйти по-русски, поскольку касается самой больной, самой напряженной проблемы — поиска послевоенной идентичности. На русский ее перевел мой студент, белорус, ныне канадец — все смешалось в этом маленьком мире, скандальном и тесном, как дом Облонских. Кстати, когда моя книга о Зеленском VZ вышла по-английски (хотя писал я ее для русской аудитории, а прежде всего для самого себя), — я убедился, что в таких напряженных бинарных оппозициях, как сегодня русско-украинская, спасает только третий взгляд. Книга приобрела какую-то четкость формы, стилистическое изящество, которого в оригинале не было. Когда русский текст переводится на английский язык, он заметно дисциплинируется. Сам я, конечно, так бы не перевел — спасибо Джону Фридману, известному театроведу и мужу актрисы Оксаны Мысиной.

— Мы все хорошо помним наблюдение Набокова, считавшего, что английский язык хорош для всего, что связано с физиологией, а русский совершенно для этого не приспособлен.

— Даже не столько с физиологией: он полагал, что английский особенно хорош для спорта, «естественных наук и противоестественных страстей». Но мой учитель и старший друг Александр Александров — сценарист, режиссер, писатель первоклассный, — считал, что триллеры надо писать по-английски, как оперу поют по-итальянски. Мой роман «Океан» написан по-английски. Это была попытка избавления от языковых штампов, которые меня преследуют. И если моя новая книга не будет похожа на предыдущие, то за это спасибо английскому языку. А на каком я буду ее издавать, не знаю пока. Это часть трилогии — “In Team” (то есть «В команде»), Океан и Автор. Все три книги должны в идеале выйти одновременно. Думаю, к 60-летию, которое не так уж и далеко. Но, к счастью, не так уж и близко. 

— И напоследок, куда вы пойдете в Лондоне прежде всего?

— Так просто не скажешь. Но есть у меня традиция хождения в лондонский зоопарк. Там раньше жил старейший австралийский вомбат Патрик — это такой австралийский норный маленький медведь, мое любимое животное, наряду с ежом. Очень толстый, добродушное существо. Чем-то, наверное, похожий на меня. И у нас дома вся домашняя мифология строится вокруг этих вомбатов. Шервуд, мой младший сын, постоянно в них играет. Мы ездили в Австралию специально, чтобы на них полюбоваться и с ними повозиться. Так что обычно мы ходим в зоопарк. Но если брать Лондон литературный, то, конечно, я всей душой стремлюсь на Бейкер стрит, 221B. Мой самый любимый литературный музей. К Шерлоку Холмсу в гости.                                            

Лекция Дмитрия Быкова, посвященная произведениям Дж.К. Роулинг о Гарри Поттере, пройдет в Лондоне 29 мая — в атмосферном пространстве церкви St Mary’s Church (Islington): билеты доступны по ссылке. А поэтический вечер, где Дмитрий Львович и главный редактор «Зимы» Сергей Николаевич поговорят о литературе и поэзии, состоится 1 июня Swedenborg Hall – билеты на него можно приобрести по ссылке.