Загрузка ...
Мне довелось побыть дважды в знаменитом палаццо Valentino на площади Миньянелли: один раз на ужине в честь выхода новых духов V, другой раз, когда брал интервью у маэстро.
Я видел огромную стальную маску-скульптуру Игоря Миторая, стилизованную под античный слепок и подсвеченную в тот вечер чем-то красным. Вдыхал аромат тысячи темно-красных роз в высоких хрустальных вазах, украшавших фойе, мраморную лестницу и обеденные столы, любовался явлением русской модели Татьяны Володиной, закутанной в красные шелка и перья, – главной героини последних коллекций Валентино hautecouture и его новых духов V.
Не могу сказать, что ощутил какую-то свою невероятную избранность, но, безусловно, оценил величие усилий немолодого господина с неестественно загорелым лицом, сидевшего за соседним столиком.
Стать гостем Валентино – это почти как быть принятым при дворе английской королевы. Выше, наверное, только аудиенция у папы в Ватикане.
В 1999 году он приезжал на открытие своего бутика в Москве. Тогда он прилетел со свитой помощников, ассистентов и целой командой друзей дома. Михаил Барышников, который сам не захотел присутствовать на московских торжествах, прислал милое телеприветствие «дорогому Вэлу» и шутливые рекомендации тогдашней первой леди Наине Ельциной обязательно последовать примеру Жаклин Кеннеди-Онассис и Нэнси Рейган и вступить в ряды VIP-клиенток одного из лучших кутюрье в мире. Вряд ли Наина Иосифовна воспользовалась советами знаменитого танцовщика, но за эти годы у Валентино сложился передовой отряд русской клиентуры, который хранит верность маэстро, не пропуская ни одного его показа, не оставляя без внимания ни одну его новую коллекцию.
«Красота» – ключевое слово во всех интервью Валентино, во всех его рассуждениях о моде и о жизни. Он всерьез ощущает себя верным рыцарем Красоты, преданным Палладином великих дам прошлого столетия, последним служителем угасающего культа. Отсюда все эти розы и перья, и алые шлейфы, и пластические операции, и коронованные особы, без которых не обходится гостевой листок ни одного его дефиле. Valentino – это больше, чем всемирно известный бренд, больше, чем только эпохальное имя, это некий заповедный край, территория особого назначения, на которую не распространяются ни рыночные законы, ни рыночные отношения.
И хотя cам дом давно продан, а его подлинным владельцем является самая влиятельная в Италии финансовая группа Marzottо, впечатление такое, что время для Валентино остановилось еще в 1990-е годы.
В этом постоянстве была сентиментальная трогательность и одновременно тайный вызов: пусть остальной мир сотрясает лихорадка перемен, пусть все сходят с ума от страха не успеть за вечно ускользающим временем, а Валентиново царство будет оставаться таким же безмятежно-прекрасным и божественно-неспешным, каким было и двадцать, и сорок лет тому назад.
Наверное, эмблемой Валентино мог бы стать замок 17-го века Шато де Ведевилль в окрестностях Парижа, окруженный непролазным рвом с водой и изумительным по красоте садом. Это его самое любимое творение, которому он посвящает все свободное время. «Это мой рай», – мечтательно закатив глаза, говорит маэстро.
– Вы любите копаться в земле? – деловито интересуюсь я (почему-то слово «рай» ассоциируется у меня исключительно с дачными радостями).
– Упаси Бог! – непроизвольно воскликнул Валентино, как будто ему на начищенный ботинок упала жирная гусеница. – Я никогда не касаюсь руками земли. Для этого существуют садовники. Я вам больше скажу: для меня всю жизнь непостижимое искусство – вдеть нитку в иголку. Я так этому и не научился.
И будто опережая мой недоуменный вопрос: «Как же вам так удалось устроиться?», – он с улыбкой продолжил: «Мне очень повезло, рядом со мной всегда были люди, которые умели выполнять мои прихоти и осуществлять самые безумные фантазии».
Действительно, это особый талант. С ним надо родиться. Повелевать, никогда не повышая голоса. Творить, не зная ни в чем отказа. Никогда не читать газет и не смотреть телевизор, если там неприятные новости.
– Все идет из детства. Все оттуда! Теперь я понимаю, что рос ужасно избалованным ребенком. Например, я не любил чеснока. И у нас дома на него был наложен жесточайший запрет. У меня всегда была своя собственная вилка, нож, стакан, из которого никто не смел пить. Помню, когда мне исполнилось четырнадцать лет, мама купила мне красивый блейзер с золотыми пуговицами. Но мне не понравились пуговицы, и они были тут же срезаны и поменяны на другие. Со своими сверстниками я был таким же своевольным диктатором, как и с родителями. Знаете, из тех маленьких монстров, кто говорит: «А сейчас мы будем играть в салки», – и все начинают, как заведенные, играть в салки, или «Сегодня мы идем в кино», – и все покорно идут в кино. Я так поступал не потому, что хотел самоутвердиться за чей-то счет, а потому, что искренне был уверен, что мой выбор – самый лучший. Но родители у меня святые. Просто святые. И на учебу в Париже денег дали, и потом, чтобы свое дело открыть в Риме. Почти 150 тысяч долларов. Для отца это были огромные деньги. Почти все, что у него было на счете.
Парижский период, продлившийся почти восемь лет, особый в судьбе Валентино. И не только потому, что это был Париж со всеми его соблазнами и уроками, но оттого, что это единственное место на земле, где Валентино дано было постичь философию моды. От французов он навсегда перенял строгий рационализм кроя, экономную точность в выборе фактуры. В Париже научился правильному взгляду на женщину как на объект желания.
«Ее у тебя должны все хотеть», – твердил ему старый грек, знаменитый кутюрье Жак Дессе, с которым Валентино начинал свою первую коллекцию. Тому же и приблизительно в тех же выражениях учил Пьер Бальмен Карла Лагерфельда, а стареющий Диор – юного Ива Сен-Лорана. Мода – это искусство обольщения. Мода должна быть эротична. Иначе это уже не мода.
От таких слов юный Валентино только смущался. Воспитанный в духе католического культа матери и Мадонны, он во все свои коллекции постарается ввести мотив чистоты. Эротика его моделей будет всегда непорочна. Не случайно ему всегда так будут удаваться подвенечные платья. Не случайно лучшей коллекцией Валентино будет признана его White Collection (весна-лето 1968 г.)
Цвет белый
Белый – цвет абсолюта. Самый сложный для модельеров. Здесь не за что спрятаться, как на заснеженном поле под артобстрелом. Белые коллекции Валентино – это всегда немного утопия. Утопия женской невинности, в которую, кажется, верит только он один и готов воспевать ее на радость новобрачных всех возрастов и вероисповеданий.
Первой польстилась на его белые наряды Элизабет Тейлор. К тому времени она уже, правда, успела четыре раза побывать замужем и родить четверых детей, но в душе оставалась вечной невестой. А тут еще начавшийся прямо на съемках «Клеопатры» очередной «роман века» с Ричардом Бартоном. Практичная Лиз, придя в бутик Валентино на виа Кондотти, сразу решила, что надо брать белое платье с большим декольте. К нему она присоединила еще добрую дюжину белоснежных нарядов (белый цвет так шел к ее средиземноморскому кофейному загару!). В одном из них она появилась на римской премьере голливудского боевика «Спартак», где состоялось историческое объяснение, после которого бедный Эдди Фишер (четвертый муж Лиз) вынужден был быстро ретироваться, а на его место почти на десять лет заступил неподражаемый Ричард Бартон.
Впрочем, если мужья в жизни Элизабет Тейлор периодически менялись, то ее симпатия к итальянскому маэстро оставалась неизменной.
На свою последнюю, восьмую по счету свадьбу – с Ларри Фортенски, водителем-дальнобойщиком и сотоварищем по лечению от алкоголизма, Лиз наденет кружевное платье от Валентино цвета девонширских сливок.
Другая великая женщина Жаклин Кеннеди, готовясь стать миссис Онассис, тоже поспешила на виа Кондотти. С Валентино она была хорошо знакома. В 1967 году для ее миротворческого визита в Камбоджу он подготовил элегантную коллекцию вечерних платьев-туник и брючных костюмов. На этот раз задача была сложнее: учитывая преклонный возраст жениха и особый статус невесты, не хотелось ничего пафосного. Все должно быть очень скромно: кофточка, юбочка, ленточка в волосах… Придумав этот свадебный наряд для Джеки, Валентино создал целое направление, которое получит название «casual bride dress».
Сам маэстро считает, что его международная слава началась как раз с того пасмурного октябрьского дня 1968 года, когда на острове Скорпиос под прицелом сотни фото и телекамер состоялась скромная церковная церемония, освятившая союз двух немолодых новобрачных. По иронии судьбы через семь лет Джеки закажет ему еще одно платье. На этот раз траурное для похорон Онассиса.
– Я ей всегда говорил, – вспоминает Валентино. – Джеки, только благодаря вам Америка узнала о моем существовании». Она смеялась: «Вэл, перестаньте, Америка и без меня узнала бы о вас». Какая это была женщина! Сколько достоинства, какое чувство стиля! Однажды после ланча на яхте «Кристина» я случайно забыл свои солнечные очки. Через какое-то время она вернула их мне в изящном футляре с пакетиком разноцветных камушек и ракушек, собранных ею на память о прошедшем лете. Правда, мило? Я всегда ей звонил, когда приезжал в Нью-Йорк. Мы часто виделись. И только последние полгода она избегала всяких встреч: «Давайте лучше будем говорить по телефону». Ей не хотелось, чтобы я видел, как болезнь убивает ее».
Цвет черный
Поэт белого цвета, Валентино не чурался и черного. Для него это как день и ночь. Белый лебедь становится черным, как в «Лебедином озере». Невеста становится вдовой, как Джеки О. Но вот, что интересно: если автор бессмертного «маленького черного платья» великая мадмуазель Шанель прежде всего хотела женщину в него аккуратно запаковать (все должно быть компактно, прилично, буржуазно), то для Валентино женщина в черном – это ночная птица, химера, фам фаталь. Черные перчатки до локтя, черные орхидеи в волосах, черные петушиные перья хищно топорщатся на лифе – это Валентино эпохи La Dolce Vita. В черное он оденет тишайшую Одри Хэпберн и громогласную Софию Лорен. Черное платье от Валентино было на африканской газели Наоми Кэмпбелл, когда она рекламировала коллекцию Orchid, и на белокурой нимфе Клаудии Шиффер, плескавшуюся в фонтане Треви, когда ее снимали для духов Dolce Vita, и на главной голливудской «красотке» Джулии Робертс, когда она получала свой заслуженный Оскар…
Черное платье – это и есть символ той самой сладкой жизни, вечного праздника в Вечном городе, который неминуемо должен закончиться. И необязательно глобальной катастрофой. Просто начнется новая жизнь или… наступит смерть.
Это постоянный сюжет коллекций Валентино, который он варьировал в зависимости от своего душевного состояния, меньше всего стараясь угодить всесильным редакторам модных журналов. Он честно признался мне, что почти никогда не читал глянцевые издания. Гораздо больше его вдохновляли образцы великого искусства или чужого творчества. Так, например, в его последних коллекциях то и дело угадывается рисунок мусульманской мозаики и марокканского килима.
Ритуальная для всех западных интуристов экскурсия в Оружейную палату спустя много лет вдруг отзовется в эскизе потрясающего жакета, расшитого золотом и самоцветами («Там был кубок, принадлежавший первой жене Петра I, царице Евдокии. Я просто не мог оторвать глаз от этих фантастических узоров. Полчаса простоял у витрины, как вкопанный.»)
А голубой с золотом зал Мариинского театра долгое время присутствовал в мечтах и планах Валентино. («Знаете, как хотелось бы мне завершить свою карьеру? Создать костюмы для какого-нибудь балета Мариинского театра. Я бы сидел в царской ложе, а по сцене летали бы балерины в моих пачках. О таком красивом финале можно только мечтать!»)
Как и всякий нервный художник, он больше всего боялся случайных вторжений и посягательств извне. Ему все время хотелось спрятаться, отгородиться от всех и вся. От бесцеремонности Интернета («Ничего не способно нанести моде такого ущерба, как это компьютерное безумие»). От любых покушений на его privacy («Если у меня есть выбор – пойти на большой прием или провести вечер одному дома с видео, я всегда выберу видео»).
Его многолетний партнер Брюс Хоексема со смехом рассказывал, что перед тем, как лечь спать, Валентино имел привычку запирать все двери в своем доме. «В его римской квартире дверей штук шесть или семь. И он пока их все не закроет на замок, не успокоится. А однажды мы были вместе на Сейшелах, где бунгало не запираются. Там даже не знают, как выглядят эти замки. И еще там нет окон со ставнями, а он ненавидит по утрам солнечный свет. Бедный Вэл, он каждый вечер собственноручно городил какие-то неописуемые баррикады из стульев и пустых бутылок, чтобы если кто-то ночью будет лезть, он сразу бы проснулся. Я ему говорю: «Перестать. Кому ты тут нужен?». А он мне: «Ты ничего не понимаешь. Вдруг меня кто-нибудь увидит в пижаме».
Такую застенчивость легко объяснить ханжескими комплексами католического воспитания или особого стиля жизни, которого неукоснительно придерживался Валентино.
В его время не принято было выставлять напоказ интимную жизнь, хотя он и не делал особой тайны из своих отношений с мужчинами. «За 12 лет нашего романа, – признавался Джанкарло Джаметти, – мы ни разу нигде не появились вместе, приехав на одной машине. Мы приезжали по очереди: вначале я, потом он. Обязательно с дамой. Наши матери были очень дружны, но мы бы не посмели даже заикнуться о наших с Валентино отношениях. Догадываться можно было о чем угодно. Говорить вслух – никогда!».
Цвет красный
– Это было в Барселоне, – вспоминал Валентино. – Мне только исполнилось 17 лет. Я ничего не понимал ни в моде, ни в жизни, а только хотел рисовать. Мне достали билет в оперу. Там же роскошный оперный театр. С фантастической акустикой. Сейчас я уже не помню, что тогда пели. Может быть, «Кармен» или что-нибудь Верди… Не важно! Зато я навсегда запомнил тот зрительный зал. Представьте себе три яруса лож, украшенных гирляндами пунцовых роз. А в ложах, обмахиваясь алыми и черными веерами, сидят потрясающие испанки. И все они, будто специально сговорившись, в красных платьях. В какой-то момент мне показалось, что у меня начинается жар, поднимается температура. Глаза никак не могли привыкнуть к этому красному пожару, полыхавшему вокруг меня, и к ослепительной красоте женщин. Меня переполнял восторг, но одновременно и какая-то грусть. Почему грусть? Не знаю. Может быть, потому что я тогда впервые понял, что эта красота мне никогда не будет принадлежать.
Когда видишь бесконечную череду красных платьев Валентино разных лет, первая мысль, конечно же, об Испании, о корриде, о многотысячном стадионе, застывшем в ожидании кровавого зрелища. Как правило, простые силуэты, легкие, невесомые ткани, – жоржет, шифон; много открытых плеч, рук, спин. Женская нагота, закутанная в алый плащ тореро или в знамя бунтовщиков – вот что такое вечерние туалеты от короля моды Валентино. Ему хватило мудрости признать, что праздник, который он так любит, не может длиться вечно, так же как женщина не может всегда оставаться только невестой или вдовой. Сама жизнь много богаче любой «дольче виты», этим она и интересна.
– Конечно, прошли те времена, когда женщина меняла за день по три-четыре раза свои туалеты, – бесстрастно размышлял Валентино. – Сейчас у жизни другой ритм, другой стиль, предполагающий большую свободу выбора и самые смелые сочетания. И, как выясняется, вещи haute couture можно прекрасно комбинировать с джинсами, а дорогие драгоценности – с простеньким бижу. Я не большой сторонник демократии в моде и не очень-то верю, что роскошь может быть массовой, но не замечать перемен – было бы недальновидно. К тому же я абсолютно уверен, что наша потребность в красоте с годами никуда не уходит. И подлинный вкус виден за километр, как, впрочем, и любая дешевка. Все что я сейчас могу сделать – это время от времени напоминать о том, что есть красота, достоинство, класс.
Напоследок я спросил Валентино: «V – это не только логотип Вашего дома, а теперь и название новых духов, это еще знак победы. Что вы считаете своей главной победой в жизни?».
Маэстро поднял правую бровь, и его лицо сразу приобрело то выражение надменной замкнутости, какое часто можно встретить на его портретах: «Наверное, мне следовало бы сказать, что больше всего я горжусь тем, что все еще жив. Только гордиться этим глупо. В конце концов, жизнь – дар небес. Сколько отпущено – все твое. Но мне кажется, этот дар я не промотал. Все-таки что-то у меня получилось… Я считаю себя счастливым человеком. И, наверное, в этом заключается главная моя победа».
– У вас есть свой рецепт счастья? – поинтересовался я.
Валентино на секунду задумался. – Радоваться каждому дню, стараться быть благодарным за все, что имеешь, и не изводить себя и других бессмысленными претензиями. Как видите, все очень просто!
