Вещественные доказательства. О новых выставках Оноре Домье и Густава Курбе в Вене

В этом музейном сезоне у австрийцев в моде классические серьезные французы ХIХ века. Альбертина принимает у себя выставку Оноре Домье. В музее Леопольда весь нижний этаж отдан под полотна Густава Курбе. Эти двое сегодня как будто переговариваются из разных углов Вены. Каждый ведет свой монолог в музейной полутьме, перегруженной мировыми шедеврами. 

Курбе — про жизнь чувственную, земную, исполненную тайных желаний и смелых порывов. У него все картины темные, сумрачные. Временами очень откровенные. Даже бесстыдные. Временами — безудержно романтические. Понятно, что в то самое время, когда он рисовал «Влюбленных», Шопен сочинял свои горькие, эмигрантские мазурки, а Жорж Санд корпела над «Консуэло» или «Лукрецией Флориани». Все тут связаны. Все пишут друг другу длинные, страстные письма или ведут подробные дневники, которые потом будут изданы в многотомных собраниях сочинений.  

Больше всего на обеих выставках поражает плотная, основательная документированность каждого художественного или общественного явления тех лет.  

По картинам Курбе и рисункам Домье легко представить себе французскую жизнь середины XIX века. Все это бесконечное общественное клокотанье, приведшее вначале к реставрации монархии, потом к ее свержению, потом к войне с пруссаками, потом к Коммуне… Причем все это в режиме нон-стоп.  

Все главные новости должны уместиться на первой газетной полосе. Газетными страницами исправно шуршат на Больших Бульварах, их поглощают за petit déjeuner, на них оставляют масляные, жирные следы за обедом в Café de la Paix. 

Домье — главная звезда французских медиа. Он рисует не просто карикатуры, но создает коллекцию бессмертных типажей, которые вскоре перекочуют с его гениальных гравюр и рисунков во французскую литературу, а позднее и в кинематограф. Представляю, как бы сегодня он проиллюстрировал историю несчастной Жизель Пелико! Какой бы это был «роман» в офортах

Рисунок как главный документ, как решающая улика, как самая последняя вещественная правда. И каждый взмах пера в его руке — мгновенный и безошибочный укол. Домье не рисует — колет. Зло, точно, беспощадно. 

Достаточно взглянуть на его серию, посвященную французскому правосудие, чтобы оценить его прозорливость и сарказм. 

И тут же во тьме французской истории вдруг вспыхивают вполне человеческие лица, выхваченные чувственной, страстной кистью Курбе. У него тоже всегда царит полумрак. И люди, и спящие собаки, и юные девы в темных траурных платьях, подчеркивавших фарфоровую белизну их кожи…

Все как будто извлечены на свет, чтобы через секунду погрузиться во тьму вновь. 

А на стене красуется символ веры Густава Курбе: «Когда я умру, никто не посмеет сказать, что я принадлежал какой-то одной школе, академии, церкви, властному режиму или даже строю, кроме режима свободы». 

Самое скандальное его полотно L’Origine du monde («Происхождение мира») тоже здесь. Австрийцы с гордостью подсчитали, что самая знаменитая картина Курбе только три раза покидала пределы Франции после того, как перекочевала из частной коллекции в собрание музея Орсе. 

Там запутанная история, в которой был замешен большой любитель эротической живописи, турецкий дипломат и бывший посол Оттоманской империи в Санкт-Петербурге Халил Шериф Паша. Собственно, это был его заказ. 

Причем только совсем недавно, в 2018 году, по переписке Александра Дюма-сына и Жорж Санд было установлено, что на картине изображена балерина Парижской оперы Констанс Кенье. Известно, что она была любовницей Паши. Более того, в пользу этой версии говорит тот факт, что, когда Констанс умерла, в ее завещании значилась картина Курбе с изображением камелий, где в центре полыхает раскрытый красный цветок. В то время камелии стойко ассоциировались с дорогими куртизанками благодаря роману Дюма-сына «Дама с камелиями» и опере Верди «Травиата». 

Подробное изображение женских гениталий, да еще крупным планом, легко могло вызвать бурю и даже легкое помешательство в артистических кругах. Для 1866 года — это была революция, сравнимая разве что с первым явлением «Черного квадрата» Малевича. 

Правда, о бесстрашии Курбе знал только узкий круг ценителей прекрасного. Халил Шериф Паша и последующие владельцы картины тщательно оберегали ее от посторонних глаз, прятали за специальной зеленой занавеской в тайных покоях своих резиденций.  

Какое-то время полотно хранилось в галерее Бернхейма-младшего в Париже, оттуда перекочевало к Барону Ференцу фон Хатвани в Будапешт. 

Во время Второй мировой войны картина была похищена советскими солдатами, но потом благополучно возвращена их командиром.  

В конце концов в 1955 году «Происхождение мира» было продано за полтора миллиона франков известному психоаналитику Жаку Лакану. Именно по его просьбе была сделана двойная рама, чтобы надежно прикрыть картину Курбе другим полотном, изображавшим невинный пейзаж. 

Только в 1988 году она обрела постоянное место жительства в музее Орсе. Но и тут начальство испугалось скандала и диверсий. Пришлось выставлять охрану и обзаводиться пуленепробиваемым стеклом. 

И кто только не отметился на фоне «Происхождения мира», кто только не использовал картину Курбе в качестве объекта для своих манипуляций или триггера для новых арт-проектов! От Марселя Дюшана до Аниша Капура, от Джека Доуза до Беттины Реймс. Все они выстроились в длинную очередь жаждущих припасть к этому лону, давшему жизнь искусству модерна ХХ века.

Теперь понятно, почему картины Курбе нашли свое временное пристанище именно в музее Леопольда, где хранится лучшее собрание работ Эгона Шиле. 

Оба они по своей природе были бунтарями, возмутителями академической благости и спокойствия. Оба были одержимы сексом, оба считались неутомимыми певцами женской наготы и чувственности. Время стирает различия и границы. Французские классики, привезенные в Вену, сегодня воспринимаются не просто как высокие гости из другого мира и давно отгремевшей эпохи, но как наши современники, товарищи по несчастью жить в «интересное время» и каким-то чудом выжить. И даже всех пережить, несмотря ни на что.