Загрузка ...
Красавицу Элизабет, Ли Миллер (1907–1977), до войны снимали самые известные фотографы моды. Она была излюбленной моделью журналов, когда нужно было представить современную женщину, готовую перевернуть модный мир и ищущую для этого точку опоры.
Легенда гласит, что однажды она чуть не попала под автомобиль в Нью-Йорке, но оказалась в руках господина Конде Наста. Реального человека, магната, издателя, давшего жизнь и имя журнальной империи Condé Nast. Он познакомил Ли со своей командой, и с тех пор она бесконечно позировала. Её тело и лицо, в котором голливудский лук идеальной блондинки сочетался с чертами реальной женщины — энергичной, умной, в меру самовлюбленной, в меру развратной, бесконечно живой, — стали символами времени. В эпоху, когда ещё не было супермоделей, Ли Миллер вполне могла претендовать на эту роль.
Кураторы выставки в Музее современного искусства сознательно начинают с тех времён, когда Миллер находится по другую сторону объектива. Это и её фотографии, и она на фотографиях. Сделанные в Нью-Йорке и Париже в начале 1930-х годов, снимки фиксируют момент, когда она ещё позирует сама, но уже демонстрирует яростную независимость и контроль над собственным образом. Она вот-вот поменяет угол зрения, став не перед аппаратом, а за ним. В её позах и взгляде читается дистанция по отношению к роли, которую ей отводят. Она — не только героиня, но и фотограф, не только тело, но и глаз.
В Париж она попала сначала почти случайно, совсем юной, и вернулась уже не как туристка, а как «своя», действующее лицо той самой международной художественной сцены, которую потом, как в кукольном театре, воспроизведёт Вуди Аллен в «Полночи в Париже». «Я была очень красива. Я походила на ангела. Но внутри я была демоном», — так описывала Миллер свою довоенную жизнь, свои упоительные романы с самыми известными мужчинами и женщинами.
Без упоминания её сотрудничества с Ман Рэем не обходится ни один рассказ о Ли Миллер. Да, она была его музой, моделью, возлюбленной. Но она была не куклой для съёмок, а соавтором. Их совместные эксперименты, та самая изобретённая ими «соляризация», где изображение как будто вспыхивает изнутри, — это не история влияния мэтра на натурщицу, а история диалога между равными.
Она открывает собственную студию. Снимается в кино у Кокто. Делает моду, портреты, придумывает визуальные ходы, которые Vogue то с готовностью публикует, то с отвращением отвергает. Потому что Миллер всё время выходит за рамки заказов. Её работы выглядят для того времени слишком странными, слишком тревожными, слишком сюрреалистичными, вроде реальной отрезанной груди на блюде — позаимствованной у приятеля-хирурга.
Один из разделов выставки — фото времён её жизни в Египте, недолгой попытки жить «как все» и недолгого замужества с человеком, о котором мы почти ничего не знаем, бизнесменом Азизом Элуи Беем. У фотографа Миллер нет на выставке даже его портрета. Зато есть множество снимков, сделанных на улицах довоенного Каира, отличные кадры, остававшиеся в тени двух более ярких периодов — довоенного Парижа и военной Европы.
Во время войны она оказывается в Лондоне, где снимает бомбёжки, битву за Британию. Америка ещё не вступила в войну, и от неё, американки, требуют нейтральности, хотя она точно знает, на чьей она стороне. И ухитряется всё это ясно высказать в модной съёмке для Vogue на фоне разрушенных бомбардировками домов Лондона. Она ждала лишь момента, когда окажется ещё ближе к происходящему, и дождалась: Ли Миллер получает назначение военным корреспондентом. Одной из пяти всего женщин в этой роли, к тому же, представьте себе, военным корреспондентом журнала Vogue.
Корреспондент Миллер идёт за армией союзников — через Францию, через разрушенные города Германии, до лагерей смерти. Она снимает отчаянные бои за Сен-Мало под пулями, не забывая о том, что она женщина, — делая снимок своего отражения в зеркале разбитой снарядом спальни. На её снимках — освобождённый Париж, пережившие оккупацию парижские друзья и балкон её отеля «Скриб», где стоят в снегу бутылки с шампанским и канистры с горючим для её автомобиля.
Отдельный зал на выставке занимают съёмки, сделанные в лагерях смерти, прежде всего в Дахау, куда Миллер попала вместе с американской армией. В музее вывешено специальное предупреждение, что смотреть на эти снимки больно и что телефоны и камеры тут запрещены. Лагерные фотографии не про эстетику, не про выдумку, не про композицию, не про свет. Её сослуживец и любовник, фотограф Life Дэвид Шерман, вспоминал, как они снимали газовые камеры, вагоны с трупами и печи крематория — их спасало только то, что в руках у них были фотоаппараты: «это была работа».
Когда она отправляет эти снимки в Vogue, она пишет: «Пожалуйста, поверьте, это правда». Она фиксирует и многолетние преступления, и быструю расплату. Мёртвый охранник СС в воде канала. Как будто смерть стирает границы между палачом и жертвой. Или лагерный конвоир с лицом, превращённым в мясо, на котором видны только прозрачные глаза, раскрытые в ужасе. Или офицер, который встречает фотографа в камере фашистским салютом.
Она не без назидания фотографирует статую правосудия, размахивающую весами над мёртвыми германскими крышами: правосудие приходит туда, откуда замышлялась война, откуда люди посылали смерть на чужие мирные города. Взгляните на пивную, в которой началась карьера Гитлера, с затоптанной на полу свастикой и полусгоревшими стульями с отпечатками задов видных членов НСДАП.
Конец войны — на самой известной фотографии Ли Миллер, и снова она не снимает, а позирует. Она купается в ванной в квартире Гитлера. На улице война, здесь же — буржуазный уют, в котором мирно жил самый ужасный из военных преступников Второй мировой. Белый кафель, горячая вода. Портрет Гитлера на краю ванной. И грязные солдатские ботинки на коврике. Выглядит как очевидная попытка присвоить пространство, в котором концентрировалось зло. Проверить, можно ли смыть водой и мылом то, что она увидела своими глазами в шахте своего «роллейфлекса» и то, что так до конца жизни и не позволит ей стать прежней девушкой с обложки Vogue.
