Загрузка ...
В музее Орсе — выставка «Ренуар и любовь. Счастливая современность». Она необычайно популярна не только потому, что в Париж ради неё вернулись давно не виданные здесь «Лягушатник» (1869) из Стокгольма, из Лондона — «Зонтики» (1881–1885), из Лос-Анджелеса — «Прогулка» (1870), из Бостона — «Танец в Буживале» (1883) и из Вашингтона — «Завтрак гребцов» (1880–1881). А рядом выставлены едва ли не все ренуары Франции.
По её поводу не согласны между собой мужчины и женщины, зрители и историки, художники и искусствоведы. Работы художника, родившегося в 1841 году и умершего в 1919-м, оказались неожиданно актуальными и даже спорными, хотя, казалось бы, все споры и сомнения по поводу Пьера-Огюста Ренуара остались в славных временах Третьей республики, «салонов отверженных» и насмешек над импрессионистами. «Ренуар и любовь. Счастливая современность» ставит неудобный вопрос: а позволительно ли говорить о красоте и любви в самые жуткие времена мировой истории? Простительно ли слыть оптимистом среди униженных и оскорблённых? Устроители выставки явно не могут ответить то, что хотелось бы услышать: «Не только простительно, но и единственно возможно». Они пытаются защищать Ренуара от критиков былых и нынешних времен, но не могут делать это открыто.
Нам остается удивляться, как в одно и то же время могли появиться идиллический «Завтрак гребцов» и, скажем, «Битва на кладбище Сен-Прива» — кровавая рукопашная франко-прусской войны, работа блестящего французского баталиста Альфонса де Невиля. На нее натыкаешься, пройдя сквозь шеренгу ренуаров в залах Орсе — не предусмотренное кураторами, но неизбежное сравнение. Если смотреть на его работы, помня об истории Франции, возникает ощущение почти вызывающего, воинственного спокойствия. Он жил в эпоху, которая совсем не располагала к безмятежности, но в его живописи нет ни тревоги, ни катастрофы. Танцы, прогулки, флирт, солнечные блики на воде. В наши дни за такую позицию художника выбросят из приличного общества, обвинят в эскапизме, в бегстве от реальности. «На мой взгляд, картина должна быть приятной, весёлой и красивой, да, красивой! В жизни и так слишком много тяжёлого, чтобы ещё это изображать», — говорил Ренуар, когда его принуждали объясниться: с кем он, мастер культуры.
Многие считали тогда, считают и сейчас, что они уже испили всю мировую горечь, что то, что происходит с ними, неописуемо и никогда ни с кем не происходило. Пьер-Огюст Ренуар видел две войны, две осады Парижа, Парижскую коммуну с баррикадами и расстрелами на улицах, политические кризисы, социальные потрясения, смену республики на монархию и наоборот. Служил в армии кавалеристом, скрывался то от коммунаров, то от версальцев, бесконечно голодал, жил на сантимы, получал высокомерные отказы, дрожал от страха за жизнь сыновей, Пьера и Жана, воевавших в Первую мировую войну и раненых на фронте.
Художник обладал ещё одной счастливой для себя и невыносимой для критиков способностью: работал быстро и много, никогда не изобретая заранее для своих вещей политически и социально значимых тем. Да и могут ли важные темы приходить на ум со скоростью раз в пять дней — в таком ритме Ренуар писал свои картины. На выставке есть его портрет Рихарда Вагнера. Случайно встретившись в Палермо, Ренуар уговорил его позировать, написал портрет за полчаса и ещё ругал себя за то, что «передержал», не остановился вовремя.
Его интересовала не теория и не литература вокруг живописи, а сама живопись — работая, он разгадывал загадки цвета и формы. В воспоминаниях о нём постоянны истории о том, как он писал женщину со спины и всё не мог понять, как добиться нужного эффекта, а потом вдруг нашёл свет или рефлекс и за четверть часа решал задачу к собственному удовольствию. И якобы даже перед смертью, увидев букет цветов, который вскоре должны были положить на его гроб, сказал, что вдруг увидел, понял в них нечто, чего не понимал все восемьдесят лет.
Его образы пережили не только своё время, но и сами границы живописи. Они вошли в кино, повторились в «Загородной прогулке» его сына, великого режиссёра Жана Ренуара, который воссоздал на плёнке и «Качели», и «Лягушатник», и «Завтрак гребцов». Один из разделов выставки так и называется «Загородная прогулка». Не говоря уже о том, что через год после смерти отца Жан женился на его последней и любимой натурщице, Катрин Эсслинг, «Блондинке с розой» Ренуара.
Историю этого последнего любовного треугольника мы увидели в фильме «Ренуар. Последняя любовь» 2012 года, где страсть к юной Катрин, которую в доме звали Деде, связывает отца и сына. Любовь становится посланием от поколения к поколению, символом красоты и жизни, которую один Ренуар открывает другому. Отец видит в этой женщине совершенную модель, сын — прекрасную актрису, сыгравшую в его фильмах полтора десятка ролей.
Нам уж точно не стоит считать успешного и прославленного художника-орденоносца баловнем судьбы и упрекать в несознательности. Многое, конечно, тут зависит от того, каким мы его видим: красавцем-щёголем с юношеских автопортретов или ощетинившимся больным ёжом с безумным взглядом и торчащими из кулаков кисточками на поздних фотографиях. Он писал даже тогда, когда тело отказывалось служить: после переломов, с изуродованными артритом пальцами.
Ренуар работал до последнего дня, страданию вопреки и совершенно не желая отдыха. Он спешил, даже отказывал покупателям, объясняя, что хотел бы оставить детям побольше картин, которые уже тогда могли обеспечить их будущее. Самым тяжёлым временем для старика сделалась ночь, когда не было света и оставалась только боль. Но наутро его поднимали, умывали и везли в кресле на колёсах к мольберту, где он снова мог писать, то есть жить. Такое упорство поражает не меньше, чем его лёгкость стиля, его счастливый взгляд на людей и природу, особенно в этом сочетании — человек, испытывающий постоянную физическую боль, создаёт мир, в котором боли почти что нет.
И все равно к нему до сих пор цепляются моралисты. Ренуар был человеком своего времени — со знакомыми нам по его друзьям Мопассану и Золя предрассудками и привычками. Он мог говорить о моделях, подругах, жёнах, своих и чужих, с циничной прямотой бывшего драгуна, которая поставит в тупик современного изнеженного зрителя. Женщины в его жизни — не только героини полотен, но и служанки, возлюбленные, матери его детей, неравные ему существа, от которых он зависел и которых одновременно беззастенчиво использовал.
«Эти наброски я сделал с моих горничных, — говорил он галеристу Амбруазу Воллару. — У меня было несколько, которые были прекрасно сложены и позировали с ангельским терпением. Но я не очень привередлив. Мне подойдёт любая жопа, если она хорошо отражает свет». Эти слова не раз приводились современными критиками, упрекавшими художника в грубом и нетоварищеском отношении к женщине. На диссертабельную тему «Ренуар и жопа» написано множество статей — я их читал. В них приводится анекдот о том, как старик учил Амедео Модильяни писать обнажённую натуру: «Когда вы пишете обнажённую женщину, вы должны как бы ласкать кисточкой ее обольстительный зад…» — «Меня вообще не интересуют задницы!» — вспылил гордый итальянец и, должно быть, сплюнул. Самого Модильяни таскали в полицию из-за того, что у его обнажённых были тщательно прописаны волосы на лобке. Не будем арбитрами в столь тонких вопросах: о художественных вкусах не спорят.
Всё же лучше быть сексуальным маньяком, чем политическим. «Я знал художников, которые не сделали ничего хорошего, потому что вместо того, чтобы писать женщин, они их соблазняли», — вспоминал Ренуар. И взгляните на «Бал в Мулен де ла Галетт» или на «Качели», или на «Завтрак гребцов». Это не просто сцены веселья. В них есть напряжение, игра взглядов, скрытые отношения персонажей — узнаваемых или изобретённых художником. Женщина в окружении мужчин — она свободна или уязвима. Она выбирает или её выбирают. Кто сильнее и важнее в этом поединке? Едва ли тупые мужчины.
«Счастливая современность» — не без вызова называется нынешняя выставка, потому что это искусство не спорит с миром. Оно его утешает. В эпоху, когда от художника ждут позиции, Ренуар остаётся неудобным примером мастера, который выбрал не борьбу, а радость. Обязан ли мастер быть свидетелем катастроф, чтобы стать великим? И должен ли он тащить это чувство катастрофы в своё искусство? Или его право и привилегия создавать пространство, где жизнь выглядит лучше, чем она есть? Обман? Но почему? А может быть, жизнь и вправду лучше, чем мы её видим?
