В ванне Гитлера. Ли Миллер в Музее современного искусства Парижа

Красавицу Элизабет, Ли Миллер (1907–1977), до войны снимали самые известные фотографы моды. Она была излюбленной моделью журналов, когда нужно было представить современную женщину, готовую перевернуть модный мир и ищущую для этого точку опоры.

Легенда гласит, что однажды она чуть не попала под автомобиль в Нью-Йорке, но оказалась в руках господина Конде Наста. Реального человека, магната, издателя, давшего жизнь и имя журнальной империи Condé Nast. Он познакомил Ли со своей командой, и с тех пор она бесконечно позировала. Её тело и лицо, в котором голливудский лук идеальной блондинки сочетался с чертами реальной женщины — энергичной, умной, в меру самовлюбленной, в меру развратной, бесконечно живой, — стали символами времени. В эпоху, когда ещё не было супермоделей, Ли Миллер вполне могла претендовать на эту роль.

Кураторы выставки в Музее современного искусства сознательно начинают с тех времён, когда Миллер находится по другую сторону объектива. Это и её фотографии, и она на фотографиях. Сделанные в Нью-Йорке и Париже в начале 1930-х годов, снимки фиксируют момент, когда она ещё позирует сама, но уже демонстрирует яростную независимость и контроль над собственным образом. Она вот-вот поменяет угол зрения, став не перед аппаратом, а за ним. В её позах и взгляде читается дистанция по отношению к роли, которую ей отводят. Она — не только героиня, но и фотограф, не только тело, но и глаз.

В Париж она попала сначала почти случайно, совсем юной, и вернулась уже не как туристка, а как «своя», действующее лицо той самой международной художественной сцены, которую потом, как в кукольном театре, воспроизведёт Вуди Аллен в «Полночи в Париже». «Я была очень красива. Я походила на ангела. Но внутри я была демоном», — так описывала Миллер свою довоенную жизнь, свои упоительные романы с самыми известными мужчинами и женщинами.

Без упоминания её сотрудничества с Ман Рэем не обходится ни один рассказ о Ли Миллер. Да, она была его музой, моделью, возлюбленной. Но она была не куклой для съёмок, а соавтором. Их совместные эксперименты, та самая изобретённая ими «соляризация», где изображение как будто вспыхивает изнутри, — это не история влияния мэтра на натурщицу, а история диалога между равными.

Она открывает собственную студию. Снимается в кино у Кокто. Делает моду, портреты, придумывает визуальные ходы, которые Vogue то с готовностью публикует, то с отвращением отвергает. Потому что Миллер всё время выходит за рамки заказов. Её работы выглядят для того времени слишком странными, слишком тревожными, слишком сюрреалистичными, вроде реальной отрезанной груди на блюде — позаимствованной у приятеля-хирурга.

Один из разделов выставки — фото времён её жизни в Египте, недолгой попытки жить «как все» и недолгого замужества с человеком, о котором мы почти ничего не знаем, бизнесменом Азизом Элуи Беем. У фотографа Миллер нет на выставке даже его портрета. Зато есть множество снимков, сделанных на улицах довоенного Каира, отличные кадры, остававшиеся в тени двух более ярких периодов — довоенного Парижа и военной Европы. 

Во время войны она оказывается в Лондоне, где снимает бомбёжки, битву за Британию. Америка ещё не вступила в войну, и от неё, американки, требуют нейтральности, хотя она точно знает, на чьей она стороне. И ухитряется всё это ясно высказать в модной съёмке для Vogue на фоне разрушенных бомбардировками домов Лондона. Она ждала лишь момента, когда окажется ещё ближе к происходящему, и дождалась: Ли Миллер получает назначение военным корреспондентом. Одной из пяти всего женщин в этой роли, к тому же, представьте себе, военным корреспондентом журнала Vogue.

Корреспондент Миллер идёт за армией союзников — через Францию, через разрушенные города Германии, до лагерей смерти. Она снимает отчаянные бои за Сен-Мало под пулями, не забывая о том, что она женщина, — делая снимок своего отражения в зеркале разбитой снарядом спальни. На её снимках — освобождённый Париж, пережившие оккупацию парижские друзья и балкон её отеля «Скриб», где стоят в снегу бутылки с шампанским и канистры с горючим для её автомобиля. 

Отдельный зал на выставке занимают съёмки, сделанные в лагерях смерти, прежде всего в Дахау, куда Миллер попала вместе с американской армией. В музее вывешено специальное предупреждение, что смотреть на эти снимки больно и что телефоны и камеры тут запрещены. Лагерные фотографии не про эстетику, не про выдумку, не про композицию, не про свет. Её сослуживец и любовник, фотограф Life Дэвид Шерман, вспоминал, как они снимали газовые камеры, вагоны с трупами и печи крематория — их спасало только то, что в руках у них были фотоаппараты: «это была работа». 

Когда она отправляет эти снимки в Vogue, она пишет: «Пожалуйста, поверьте, это правда». Она фиксирует и многолетние преступления, и быструю расплату. Мёртвый охранник СС в воде канала. Как будто смерть стирает границы между палачом и жертвой. Или лагерный конвоир с лицом, превращённым в мясо, на котором видны только прозрачные глаза, раскрытые в ужасе. Или офицер, который встречает фотографа в камере фашистским салютом.

Она не без назидания фотографирует статую правосудия, размахивающую весами над мёртвыми германскими крышами: правосудие приходит туда, откуда замышлялась война, откуда люди посылали смерть на чужие мирные города. Взгляните на пивную, в которой началась карьера Гитлера, с затоптанной на полу свастикой и полусгоревшими стульями с отпечатками задов видных членов НСДАП.

Конец войны — на самой известной фотографии Ли Миллер, и снова она не снимает, а позирует. Она купается в ванной в квартире Гитлера. На улице война, здесь же — буржуазный уют, в котором мирно жил самый ужасный из военных преступников Второй мировой. Белый кафель, горячая вода. Портрет Гитлера на краю ванной. И грязные солдатские ботинки на коврике. Выглядит как очевидная попытка присвоить пространство, в котором концентрировалось зло. Проверить, можно ли смыть водой и мылом то, что она увидела своими глазами в шахте своего «роллейфлекса» и то, что так до конца жизни и не позволит ей стать прежней девушкой с обложки Vogue.