Паоло Роверси. Свет женщины

Теперь он ходит с тростью — последствия инсульта, перенесенного два года назад. Трость и круглые очки в роговой оправе. И зачесанные назад волосы, смазанные гелем для эффекта легкой влажности. Когда он снимает, то на съемочной площадке или в студии вдруг начинает слышаться аромат Hammam Bouquet Penhaligon’s. Как я потом узнал, это были любимые духи Лукино Висконти. Пряный, душный, знойный Восток.

На самом деле Паоло Роверси не переносит ничего слишком яркого или крикливого. Он весь как будто состоит из таинственной полутени. У него все на полутонах. Сумеречные краски, смешанные с зеленым бархатом мха, или лиловым шелком винограда, или чем-то обугленно-красным, вроде горящей смолы. Вот его привычная гамма!

Но чаще Роверси применяет старинное серебро и оптику великого Надара. Все-таки он сам — парижанин с 1973 года. Отсюда и прозрачный воздух в кадре, и особый выбор лиц, и любовь к сложной одежде и аксессуарам.

Обычно перед фотосессией он делает наброски фломастером себе в блокнот. Летучие зарисовки на листках в ученическую клетку. Тайная репетиция будущего генерального сражения. А дальше выбор модели. Он снимал всех самых красивых женщин эпохи. Он помнит их еще юными, совсем девочками. И Стелла, и Кейт, и Наоми, и Моника… Они у него все красавицы, словно сошедшие с полотен Михаила Врубеля или Джованни Больдони. Удлиненные линии, испуганные глаза газели, беззащитная ямка между ключицами… Образ вечной женственности. Это взгляд Паоло Роверси. Его персональная оптика, настроенная на Красоту, только на нее одну, только ее и видящая.

Его фотообъектив первым увидел и запечатлел русалочью неотразимость Наташи Водяновой, образ русской Лолиты, главной героини мирового подиума и модных обложек конца нулевых годов. Но в этих фото Роверси не было ничего совратительно возбуждающего или низкого. Напротив, он присматривался к этой русской даже с некоторой настороженностью, чувствуя грозную опасность, которая притаилась в ее бездонных светлых глазах и очертаниях чувственного рта.

Больше всего он любил коллекции Commes de Garson. Тогда в начале 1980-х они нашли друг друга, суровая, неулыбчивая японка Рея Кавакуба и нежный, рассеянный итальянец Роверси. И долгие годы хранили друг другу верность. Она для него была любимым композитором в моде. Каждая коллекция как симфония. А он был их лучшим интерпретатором. Но все прошло, мой милый Августин. Все прошло!

Символично, что один из первых фотопроектов Роверси назывался «Трещины и морщины». В юности ему попалась какая-то кроткая старая синьора, бывшая служанка, которая готова была часами напролет бесплатно позировать ему на фоне потрескавшихся стен церкви где-то на Сицилии. Самый первый его профессиональный снимок как Мemento Mori. Как грозное предостережение, что ждет его самого и всех его будущих красавиц моделей — только эти трещины и морщины.

И сейчас заключительная часть его большой монографической выставки DOUBTS («Сомнения»), недавно открывшаяся в Фонде Марты Ортеги Перес в маленьком испанском городке Ла Карунье, называется Fading («Угасание»).

Со временем все угасает. Молодость, красота, любовь. Помните, как у Керуака: «Я умру, и ты умрешь, и мы все умрем, и даже звезды со временем буду угасать одна за другой».

Странно, но я никогда не думал об угасании, глядя на работы Роверси, как впрочем, и о том, что они были созданы по большей части для глянцевых журналов, для рекламы платьев, парфюма, аксессуаров. Но каждый раз через них он рассказывал нам какую-то свою личную драму, подлинную историю своей ранимой души.

Некоторые подробности стали известны только недавно. Например, что уже 35 лет он живет со своей музой и матерью своих детей Летицией. Или что на вопрос о детях отвечает обычно уклончивой фразой: «У меня четверо детей, но раньше их было пятеро». Сын Филипп, который много лет занимался печатью фотографий отца, покончил жизнь самоубийством в 2017 году.

— Чувство вины, что ты остался в живых, ужасно, — скажет Роверси в интервью газете De La Republica, — ты постоянно ощущаешь свою вину только за одно: что еще существуешь. Я чувствую, что не имею права быть здоровым. Когда сейчас, после инсульта, прохожу обследование, и мне говорят, что все в порядке, я непроизвольно начинаю плакать. Мой психолог повторяет из раза в раз: «Надо жить, Паоло. Надо жить». Но зачем?

Наверное, для того, чтобы каждое утро приходить в свою парижскую студию. Распахивать окна, настраивать фотоаппарат, устанавливать штатив, проверять освещение… Ждать! На самом деле вся работа фотографа — это одно бесконечное ожидание того самого единственного ракурса, нужного света, случайного взгляда, внезапной улыбки… Он все еще ждет своего идеального кадра. Наверное, это главное, что я могу сейчас написать о Паоло Роверси. И еще, мне бы так хотелось вновь услышать аромат его духов Hammam Bouquet Penhaligon’s!

Выставка Doubts проходит в Ла-Корунье (Испания) до 20 сентября. Подробности и билеты — на сайте MOP Foundation.