По волне его памяти. Каким получился новый альбом Пола Маккартни The Boys of Dungeon Lane

Всезнающий интернет подсказывает, что название ливерпульской улицы Dungeon Lane не имеет никакого отношения к dungeon, подземелью или темнице. На самом деле это от древнеанглийского dunge, «болотистая земля» — оно и понятно — ведь дорога пролегает рядом с большой водой. В конце нее — воды реки Мерси. 

В недавно вышедшем фильме о Поле Маккартни Man on the Run его брат Майкл вспоминает: «В детстве отец приводил нас на берег, и мы спрашивали: «Папа, что там?» «Это за рекой, ребята». «За рекой» для нас означало недоступные дали».

А ещё было небо. Рядом с Данжен-лейн был аэропорт, который позже назовут именем Джона Леннона. Сам Маккартни рассказывал: «Мы ведь раньше постоянно приходили сюда, чтобы высматривать самолеты и записывать их номера… Я и подумать не мог, что когда-нибудь мы вернемся сюда вот так».

Вот так — это про триумфальное возвращение в 1964-м в Ливерпуль после мирового тура, когда слава и успех Битлов стали несомненными. А всего за несколько лет до этого для ливерпульских мальчишек Данжен-Лейн была синонимом центра мира. Не подземельем, а скорее стартовой площадкой, с которой они отправились потом и в таинственное «за реку», и в небеса в алмазах вместе с Люси, и куда только ещё не…

Новый альбом Пола Маккартни The Boys of Dungeon Lane посвящен именно этому времени — когда битлы ещё не были битлами. «Before we learned to twist and shout», как поётся в одной из песен. Полу, конечно, уже много раз случалось рефлексировать в музыке о прошлом, о детстве — за последнюю четверть века были и Chaos and Creation in the Backyard в 2005, и Memory Almost Full в 2007. 

Да и другую ливерпульскую улочку, «Пенни-лейн», он любовно воспел, еще будучи в Битлах. И про In My Life размышлял — все-таки поразительно, что для двадцатипятилетнего парня это уже тогда было важно. Но тут он заглянул дальше всего, в послевоенное детство. Когда времени, прожитого им, было еще так мало, что оно, скорее, ощущалось как единое и вечное пространство. Маккартни тут сущий Пруст. «Я надеюсь, что альбом доставит вам радость… ведь это лучшее, что есть в музыке; она может удивить вас и внезапно перенести куда-то… именно поэтому The Boys of Dungeon Lane — подходящее название. Это место, куда можно отправиться», — говорит он.

Что служит триггером, стартом к такому путешествию? Сам Пол говорит, что его чаще всего вдохновляет какой-нибудь странный аккорд, который случайно попадается ему под руку — и дальше песня как-то струится сама собой. Таким, кажется, был прославивший их вступительный аккорд в Hard Day’s Night; такой же странный, пронзительный гитарный звон открывает первую песню альбома — балладу As You Lie There. 

As you lie across your bed («Пока ты лежишь там поперек своей кровати»). К кому это обращено, кто это лежит и дремлет? Девушка или друг, которых он наполовину нафантазировал в юности? Тень Джона, который тоже навсегда уснул близ отеля «Дакота»? Супруга Линда, ушедшая без малого тридцать лет назад? Или нынешний поклонник, лежащий в наушниках и слушающий новый альбом? Или, может, он сам в той дали восемьдесят лет назад? Сказать невозможно, да и не нужно, пожалуй. Альбом льется дальше, за утерянный горизонт, Lost Horizon — так называется второй трек, где под ритмичный хард-рок наплывают воспоминания про чей-то смех издалека, паровозные гудки и скрежет тормозов автобуса. В Down South — история про то, как они с Джорджем или Джоном катались автостопом на попутных грузовиках из Ливерпуля на юг острова, без пенни в кармане. Будущие товарищи по группе тут все-таки нет-нет да и появляются. Да и сам битловский период так или иначе проникает в альбом — то музыкально, то в стихах попадаются не то чтобы даже цитаты — аллюзии, намеки. 

Come Inside — дерзкий рок, чье название смутно напоминает про ленноновскую Сome Together. А размеренно-старомодная Life Can Be Hard — словно отсылает к Hard Day’s Night, хоть и лишь названием. First Star of the Night — это явная ностальгическая отсылка к собственному шедевру Blackbird. А We Two — это практически Two of Us? И снова как тут узнать, к кому это обращено — к Линде? К Джону?

Кульминацией этого припоминания ближе к концу альбома, пожалуй, становится Home to Us — на которой за барабаны сел и подпел голосом живой взаправдашний Ринго Старр. Странное ощущение — по смыслу это средоточие ностальгии, но и самая задорная песня на альбоме, звучащая почти триумфально. 

Ответ на загадку, может быть, кроется в другом хитовом треке, еще одной балладе Days We Left Behind. Как там поётся, «nothing can erase the days we left behind». Ничто не может уничтожить или отменить эти дни. Они неуничтожимы именно потому, что прошли навсегда. И в этом странное веселье, которым полон альбом.

Такова же его обложка. Под сдержанным белым конвертом, на котором изображен дорожный знак с названием Dungeon Lane — вдруг вспыхивает буклет в духе «Сержанта Пеппера»: по-детски яркая, психоделическая смесь из знакомых лиц.

В этой общей позитивной тональности, конечно, не обходится без ноток тоски, которые вполне заметно врываются то и дело в песни. Пол их и не скрывает. Как и благородную хрипотцу в своём голосе — напротив, владеет ей, как новым инструментом. Его сегодняшний тембр чем-то напоминает звучание Джонни Кэша в поздних альбомах — правда, сам Маккартни уже на 13 лет старше Кэша, когда тот записал свой знаменитый Hurt. 

Ну а чего тут стесняться или бояться, если даже умирал несколько раз? Ещё в эпоху битлов Пола все дружно хоронили, когда его, по легенде, после автокатастрофы якобы заменили двойником. Была и музыкальная смерть, когда после распада Битлз он уехал в Шотландию на крошечную ферму и думал, что никогда больше не притронется к гитаре. Была и самая тяжёлая, низшая точка — после смерти Линды Маккартни в 1998 году. Он восставал каждый раз.

В этом, может быть, главная гордость и доблесть маленького человека, о котором всегда поёт Маккартни и с которым сближает сам себя — вслед за любимым им с юности Вордсвортом. Нервический Леннон всегда измерял глубины собственной психики, меланхоличный Харрисон возносил душу. Пол держал баланс и оставался на уровне земном, человеческом, беспрестанно говоря про самые простые эмоции. 

Возможно, для него это была некая броня, уберегающая настоящего, уязвимого себя от внешнего мира. И пожалуй, его, вечно улыбчивого, добродушного, дипломатичного, можно назвать самым скрытным из битлов. Сейчас ему как будто бы стало проще — на новом альбоме он явно не пытается никому ничего доказать, а просто поет о том, о чем хочется и нужно спеть.

В последних песнях альбома как раз об этом: «my father was a salesman, my mother was a saint», говорится в нежнейшем треке Salesman Saint, посвященном родителям. Мой отец был продавцом, моя мама была святой. Всегда у него эти безвестные маленькие святые — Элинор Ригби, Mother Mary. Главной, второй мадонной, конечно, остается рано ушедшая мама. Про неё и финальная Momma Gets By — про ту самую безусловную святость матери, как она ощущается в детстве, в темноте спальни.

«Оборачиваешься и думаешь: это что, всё действительно с нами было? Ощущается как сон», — говорит Маккартни. Теперь уже трудно сказать, наверное. Да и на саму Данжен-лейн теперь так просто не попасть — несколько лет назад вход туда отгородили. Но рано или поздно всё возвращается в детство, в ночь утробы, в круговорот снов. Всё начинается заново.