Таракан сидит в стакане. Как устроен новый спектакль Дмитрия Крымова Bloody Mary

Наиболее изысканный вариант «Кровавой Мэри» — водка в середине томатного сока. Водку наливаем в узкую стопку, накрываем широким стаканом. Быстро переворачиваем стакан, прижимая стопку к его дну. Давление не позволяет водке вытечь. Затем — наполняем стакан очень густым томатным соком вокруг стопки. И, если руки растут из правильного места, аккуратно вытаскиваем стопку из стакана.

Таким образом, внутри кровавой среды мы получаем заряд взрывчатки.

Примерно таким образом устроен спектакль Дмитрия Крымова «Bloody Mary» «по мотивам» пьесы Шиллера «Мария Стюарт» в театре «Гешер», Тель-Авив.

Строго говоря, Кровавой прозвали вовсе не шотландскую королеву, а Марию I Тюдор: за пять лет правления она сожгла три сотни протестантов (о чем мы все узнали благодаря этому спектаклю, так как дружно кинулись смотреть исторические хроники). Разумеется, тезки были роднёй, колода тасовалась на диво. Кровавая Тюдорша приходилась красавице из рода Стюартов двоюродной теткой, и между ними как раз никакой крови не было, кроме родственной.

Назвав новый спектакль «Кровавая Мэри», Крымов запутывает нас с самого начала. И чем дальше — тем «всё страньше и страньше». А также страшнее. И одновременно — смешнее. Такими клубками Крымов, как беспечный кот, играет во всех своих сложносочиненных, запутанных, многослойных спектаклях. Потому так азартна его безумная игра.

Она начинается, еще не начавшись.

Зрители заходят, рассаживаются, разговаривают в полный голос. А на сцене двое маляров валиками красят стену в розовый, на единственной двери табличка «травматолог». Фоном бубнит радио. Свежие новости, наступления-отступления, цена за баррель, все такое. Вдруг из этой «пены дней» выныривает нелепый текст: «Сколько может прожить таракан без головы? Ученые установили: если отрезать таракану голову, он может жить еще неделю и больше…»

Хорошо, что я услышала. Ведь это зачин, камертон. Первая капля водки внутри томатного сока. Вся дальнейшая игра отрубленными головами стартует из этой отрезанной, непонятно зачем, тараканьей головы.

Между прочим, курица тоже бегает какое-то время без головы. Но совсем коротко, пару минут. Вероятно, чем вид примитивней, тем меньше нуждается в голове. Многие живут без нее всю жизнь. Ну это так, à propos.

Розовый больничный коридор. В очереди к травматологу сидят «травматики». Велосипедист с ногой, застрявшей между спиц, водолаз в допотопном шлеме, усатый кавалер, насаженный на шпагу, девочка с вилкой в голове, ее долговязая бабушка, в которой не сразу признаешь мужчину, мальчик с отрубленной (!) головой в руках (ковыряет в ее носу) и его бабушка.

Вот такой травмпункт. Заполошная медсестра игриво, будто «ку-ку», выкликает из-за двери: «Обезглавленные — без очереди!» В зале — израильтяне. Тут у нас отрезанные головы приобретают дополнительный смысл…

Из этой веселой интерлюдии, как распускается цветок при ускоренной съемке, проклевывается дальнейший кровавый сюжет. Но мы еще не вынули стопку из стакана. Мы даже не долили ее до краев. А томатный сок уже сочится. Это неумело матерятся детки: бл…ь!

Медсестра (чудесная Полина Пахомова, «Современник» в анамнезе) споро оприходует всех пациентов, освобождая кого от шпаги в груди, кого от вилки в голове, кого от велосипедного колеса, даже водолаза от шлема: его заело, и бедняге остается воздуха на пять минут. Она добывает разводной ключ, она танцует, она поет хабанеру, она всех любит! И, резвяся и играя, пускает первую юшку по розовой стене. Ну а как? Кровопусканием лечили во все времена.

Две бабушки — это на одном, бытовом плане — они же две соперничающие актрисы, которым поручены главные роли в спектакле по трагедии Шиллера. Они же — две главные звезды «Гешера» — Саша Демидов и Евгения Додина. Я видела обоих в других спектаклях, это хорошие, даже отличные актеры. Но ни разу ничего, подобного чуду, какое они же творят здесь, в «шоу Трумова», видеть не приходилось. (Так же сразили Чулпан Хаматова и Максим Суханов в крымовских «Записках сумасшедших». Как и Виторган, и Трибунцев, и Хайруллина, и Белый, и Феклистов, и Исакова, не говоря уже о заоблачной Смольниковой. Все его актеры, из которых он выпускает на волю демонов театра.)

Одна из комических врагинь-артисток, назначенных на роли врагинь-королев, пересказывает другой содержание пьесы Шиллера: а он? а она? — Шиллер, по упоительному выражению моего приятеля, «заполирован» Крымовым. И, наконец, незаметно для глаза, как лисы-оборотни, совершают «переход» — и отбрасывают нас на пять веков назад, где они — живые персонажи кровавой истории.

Додина — Мария, она в черном. Демидов — Елизавета, в белом. Черную и белую ферзей наряжают долго-долго-долго, подробно, роскошно. Весь нескончаемый акт облачения актрисы (или уже королевы?) выясняют отношения, и канонический текст трагедии так туго вплетен в глум Крымова, что зритель совсем теряет голову (что, в общем, отлично встраивается в дикую гармонию спектакля).

В этом эпизоде, как на шахматной доске, Крымов размечает главные партии своего театра. Додина ведет роль тихо, строго, графично. Сорокалетняя измученная, но несломленная женщина, она устало пытается еще как-то уломать судьбу, избежать казни, но окончательно подписывает себе приговор истерически прорвавшейся ненавистью к «узурпаторше, потаскухе, бляди», ненавистью, которую не может сдерживать. Варварская квартирная свара из-за жилплощади — трона, страны… Не высокая трагедия — бытовая драма. Не Шиллер — Трифонов.

Демидов… О, Демидов от души гуляет по буфету. Это почти театральный капустник. Живописно, жирно, жутко.

Два театральных лица Крымова: станиславское и мейерхольдовское. Тончайшее проживание и цирк, буффонада.

Наверное, именно потому на роль королевы Елизаветы приглашен Саша Демидов. Крымов вообще любит травестию, кросс-гендерные аттракционы. Смольникова — Лжедмитрий, Роза Хайруллина — Чаплин, полная гендерная инверсия в спектакле ШДИ «О-й. Поздняя любовь», Том Элиот — няня Марина в «Дяде Ване» и так далее. Саша Демидов в роли Елизаветы сбивает прицел, обескураживает, вместе с другими режиссерскими приемами очищает абсурд до «чистоты порядка» (Хармс). Лишний раз напоминает (и объясняет), с каким театром мы имеем дело.

Королевы матерят друг друга отборным солдатским матом и, будто материализуя брань, из-под пола хлещет на сцену черная грязь, и мы снова — в театре. Прибегает суфлер/водолаз (еще один славный ветеран «Гешера» Борис Репетур): прорвало канализацию, ничего страшного. А никто и не боится, к г…ну, залившему мир, все привыкли. Кто-то трактует этот фонтан как нефть. Вряд ли. Пошловато для Крымова. Хотя, если считать нефть «кровью земли»… Мария тем временем разбушевалась не на шутку. Волочит бадьи с краской и обливает соседку с ног до головы, а у той и так весь шлейф в г…не. Короче, трагедия опять опрокинута в клоунаду. «Мари, шотландцы всё-таки скоты…»

Стопка почти полна.

Вдруг Елизавета с жаром обвиняет Марию: чем ты занималась в Германии и Франции этой? Чего, кого искала? Какие заговоры плела? Я не в курсе внутритеатральных дел «Гешера», но совершенно очевидно, что это уже разговор не королев, а Демидова и Додиной. Саши и Жени, которых, между прочим, так и называют остальные участники спектакля. Уже потом узнала, что Женя действительно уходила из театра и жила в Германии, и старые товарищи были друг на друга в большой обиде…

А когда в этой какофонии начинает вновь погромыхивать бронза Шиллера — она-то и кажется самым тяжелым бредом…

Коктейль, собственно, почти готов. Водка накрыта стаканом, стакан перевернут, и томатный сок, густой и пряный, заправленный лимоном, солью, перцем и сельдереем, кроваво горит на просвет. Осталось самое трудное — удалить стопку.

Эшафот покрыт алым бархатом, уставлен розами и почему-то кактусами. Вероятно, такова суть роз, суть красоты. Мария тигрицей мечется меж горшков и ваз, сшибая их ногами, шипит в бессильной ярости: пош-шлость, безвкусица! эти гадкие красные цветы… Потом так и эдак укладывает голову на стул. А, да какая разница! Обезглавленные без очереди.

Так кончается Шиллер. Но не Крымов.

Из залитых грязью юбок Елизаветы звонит телефон. Да, скоро. Тяжелая была репетиция. Подогрейте там котлеты. И макароны.

Рингтон мобильника и из-под черного платья. Его подносят к отрубленной голове:

— Да-да, уже еду, репетиция затянулась, — вздыхает голова. — Возьми котлеты в холодильнике.

Вот теперь стопку можно доставать. А прозрачный ядовитый пузырек жизни в кровавом месиве останется. Как останется Художник в космосе своего театра, откуда нет ему пути больше никуда.

Я, кстати, всё думала: а почему они красят розовым? Наверное, это шрам, который остается, если пришить отрубленную голову на место.

Премьера Bloody Mary состоялась 21 июня. Ближайшие даты спектаклей и билеты — на сайте театра «Гешер».