Три года без Джейн

Когда судьба сводит с такими людьми, как Джейн Биркин, невольно начинаешь испытывать комплекс неполноценности. 

Она, конечно, была неземной цветок. И мало чего про нашу жизнь знала. Но ей было хорошо известно, что такое боль и долг. Меня потряс рассказ ее младшей дочери Лу, как она выхаживала своего отца, буквально таская его на себе. Как собственноручно готовила на всю ораву актеров и постановочную часть во время гастролей. И даже никогда не просила ей помочь помыть посуду. Все сама. 

Она знала, что нельзя молчать, когда творится несправедливость, когда идет война. Поэтому пела, протестовала, взывала, и даже свою знаменитую сумку готова была продать, чтобы добыть денег для тех, кому они были нужнее, чем ей.

А петь ей было все равно где: можно в клубе, или на сцене старинного театра, или в подземном переходе. Не имеет значения! В старину таких называли «блаженными». Совсем без возраста, совсем без грима. Гибкая, как тростинка. Нестареющая «девочка на шаре». А шар для нее — весь мир. Раньше, пока силы были, моталась беспрерывно: Америка, Япония, Израиль, Украина… Если нельзя долететь на Air France, доберется на танке. Так было, когда она отправилась в Косово. И танк оказался единственным способом передвижения. Рвалась петь в Чечню, но ей не дали визу. И даже в Ингушетию тоже было нельзя. Спасибо Комитету Солдатских матерей — помогли организовать в Москве концерт далекой осенью 2005 года.

…В клубе «Би-2» было тесно, темно и пахло пивом. За 2000 рублей можно было постоять на танцполе около сцены. Говорят, что даже французский посол собирался стоять вместе со всеми. Правда, потом выяснилось, что он не пришел. Но и без него контингент был соответствующий: взрослые люди сильно за 40. Для большинства из них Джейн — это их молодость, полузабытая нежность, которая подступает к горлу каждый раз, когда слышишь дрожащий, тоненький голос, старательно выпевающий: «Baby аlone in Babylon».

За прошедшие годы репертуар Джейн не изменился — все те же песни ее мужа, мэтра и учителя Сержа Генсбура. Другие аранжировки, другие музыканты, другая жизнь, в которой у нее был еще один брак, еще одна дочь. Но Серж все время был где-то поблизости. Он возникал на второй минуте нашего разговора и с первых же мгновений концерта. Она произносила: «mon mari» — и ты понимаешь, что речь может идти только о Генсбуре, она запевала «Elisa», и ты понимал, что она поет об утраченном счастье. Эти генсбуровские хиты в ее исполнении похожи на поношенные мужские рубашки, хранившие родной запах, тепло и нежность, в которые Джейн по привычке любящей женщины куталась, пытаясь продлить иллюзию близости, не оборвавшуюся ни с их разрывом, ни с его смертью — «Haine Pour Aime», «Сomment Te Dire Adieu», «La Javanise». Она пела ему, она пела для него. Ну, и для нас, наверное? А когда уже не оставалось ни слов, ни песен, она надевала вечернее красное платье, распускала волосы и начинала танцевать. Красная валькирия, вечно юная ветеранша 60-х, бросившая вызов возрасту, времени и всем невеселым обстоятельствам. Тогда сбор от своего концерта Джейн передала в фонд Комитета Солдатских матерей Чечни. А сумку разумные и некорыстные матери продавать ее отговорили. Hermes-Birkin, наверняка, еще потом кому-нибудь пригодилась. 

… Прошлой осенью я был на кладбище Монпарнас. Роза для Джейн, роза для ее старшей дочери Кейт, роза для Сержа. Их могилы расположены совсем близко. И дом-музей на Rue de Verneuil, где они жили когда-то, — священное место для всех французов. Туда по-прежнему не попасть и надо записываться за полгода.

Но можно зайти в Le Gainsbarre напротив и заказать себе коктейль Jane (джин, шартрез, вермут) или коктейль Le Gainsbourg (ямайский ром, портвейн, сухой апельсин). Я пью их один за другим. И блаженное тепло разливается в душе, как когда-то на концерте Джейн. 

J’avoue j’en ai bave pas vous, mon amour (Признаюсь я страдал в отличие от вас, любовь моя)…