Загрузка ...
Сейчас уже понятно, что лучшего времени для фестиваля выбрать было нельзя. Сентябрь в Берлине прекрасен. Солнце еще греет, но уже нет летнего жара. Липы на Унтер-дер-Линден шумят, закипают теплым ветром. Другие берлинские театры еще догуливают свои каникулы, а тут уже их русские коллеги собирают полные залы и готовы к новым подвигам. Вообще русские актеры за эти четыре с половиной года произвели целую революцию на немецких подмостках. Оказалось, что такая творческая самоотдача и самоотверженность на сцене еще возможны. Вопреки всем нормам безопасности и профсоюзным запретам, они готовы репетировать и играть по 24 часа в сутки. И даже не требовать за это полагающиеся сверхурочные.
Они неутомимые, азартные, смелые. Такие же, впрочем, как их мастер Кирилл Серебренников. Конечно, это большая удача, что ему удалось спасти и сохранить некий остов, актерский каркас Гоголь-Центра. Театральная история, по-моему, не знает таких примеров. Актеры и сотрудники Кирилла сорвались с разгромленного места и, как птичья стая, взмыли в небо.
И вот уже другой город, другие адреса, другие реалии. Но свободный дух ГЦ живет в этих спектаклях, идущих уже на немецком языке. Думаю, что подсознательно Кириллом владело тайное желание — показать миру, что он и его актеры не сдались, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Что они делают вполне конвертируемый по самым высоким западным эталонам театр, куда не попасть. Достаточно было в середине лета объявить продажу, как тут же были сметены все билеты.
Причем речь шла не только об общепризнанных театральных хитах, но и показах документальных фильмов, которые отобрал сам Жоэль Шапрон, многолетний эксперт по кинематографу Восточной Европы Каннского фестиваля. А еще в Храме Св. Матвея прошли две больших встречи с актером Аугустом Дилем и писателем Владимиром Сорокиным. Обе провел Кирилл Серебренников, вспомнив свое телевизионное прошлое, когда он бойко интервьюировал в кадре людей самых разных профессий и интересов.
Не обойдены вниманием были и самостоятельные проекты учеников Серебренникова: в рамках фестиваля показали спектакль «Апокалипсис завтра» в постановке хореографов Евгения Кулагина и Ивана Естегнеева. Оригинальный пластический театр, где слово (автор текста Михаил Дурненков) органично и естественно продолжено жестом, который при этом не является чистой иллюстрацией, а становится самодостаточным сильным высказыванием. Что-то вроде смешанной техники, когда в дело щедро пущено все: и искусственная кровь, и много обнаженного тела, и децибелы непереносимо громкого рейва. Час сорок непрерывных метаний, мучительных соитий, суицидальных попыток. Все это в конце концов поглотит и растворит без остатка мать-природа, явленная в виде большой стены во всю ширь сцены, сплошь состоящая из экзотических растений, как в каком-нибудь южном дендрарии. Из земли родились, в землю и уйдем. Вот и весь не слишком-то оригинальный вывод, который напрашивается сам собой после «Апокалипсиса завтра». Тем не менее спектакль имел успех, подтвердив, что Kirill & Friends — это больше, чем Театр одного режиссера, а прежде всего компания близких по духу, очень разных и очень талантливых людей.
Фестиваль совпал с днем рождения Кирилла Серебренникова — 7 сентября. Друзья съехались из разных стран. Хотелось обняться, пообщаться, просто посидеть рядом. Неслучайно Кирилл в своем обращении к зрителям фестиваля сам прямодушно признался, что ему все труднее даются непосредственные контакты. Навороченных гаджетов становится все больше, а человеческого общения все меньше. Одна из задач фестиваля — это, кроме всего прочего, контакты offline, включение в ближний круг друзей совсем новых лиц.
Для этого даже теперь учрежден специальный Ampresand Grant. Для тех, кто не в курсе, объясняю, что ampersand — это логограмма, заменяющая союз «и». Это знак присоединения. Причем среди новых грантообладателей нет никого из привычных серебренниковских френдов. Разброс имен впечатляет: тут и Упсала Цирк (Upsala Circus), и Нила, писательница из Ирана, и сирийская актриса Кенда Хмеидэн, и коллектив российских художников, эмигрировавших из Краснодара Zip Group, и боснийский артист-перформер Сандро Шутало. Задача собрать их всех под одной крышей. Дать им возможность творить. Ну а если повезет, стать друзьями. Впрочем, эти культурные и благотворительные акции и не могли заслонить главного — собственно, самих спектаклей фестиваля.
Кровь, ставшая цветом граната
«Легенда» — спектакль, который Кирилл Серебренников поставил два года назад в бывшем сталелитейном цехе в Дуйсбурге. Именно там состоялась премьера, о которой писала вся немецкая пресса. По контрасту с суровым и довольно мрачным краем Рурского угольного региона Кирилл задумал спектакль-феерию, спектакль-коллаж, посвященный одному из самых ярких и экстравагантных художников ХХ века Сергею Параджанову. Всего десять глав, десять легенд, новелл, сюжетов. Что тут правда, а что чистый вымысел, уже не разобрать. Ведь с Параджановым всегда было непонятно, что он придумал прямо сейчас, на ходу, а что с ним произошло в реальности.
Впрочем, сама реальность его жизни была настолько фантастична и безумна, что поверить в нее просто невозможно. В спектакле Параджанов — это огромный живот, прицепленный на лямках к стройным телам его артистов. Это зековский промасленный, пропахший гарью и горем ватник и восточные халаты из невесомого шелка, это совершенно фантастические наряды и украшения, существовавшие раньше только на его рисунках или в фантазиях. Серебренников их овеществил, сделал зримыми, дал их надеть своим артистам. На фестивале был показан фильм Никиты Ефимова «Как создавалась Легенда», посвященный подготовке и выпуску спектакля. Полфильма — это хождение Кирилла по осеннему, зябкому Тбилиси в поисках нужного реквизита для спектакля. На самом деле от самого Параджанова почти ничего не осталось. Даже его исторический дом, а точнее, деревянная терраса и комната, где он всех когда-то принимал, теперь облицован унылым красным кирпичом. Как будто там его замуровали навеки. Но Легенда Параджанова продолжается. Красота победила Смерть. В лагерной зоне расцвели цветы невероятной красоты. И такое, оказывается, бывает!
Кто-то недовольно поморщится: «Китч». Но Серебренников, как и Параджанов, легко упраздняет границу между высоким и низким, правдой и вымыслом, аляповатым и прекрасным. Коллаж — это когда всего много настругано, наклеено, нарезано, сшито на живую нитку. Но из этого возникает вдруг непонятная, непостижимая гармония. Например, плачущая Джоконда. Параджановский шедевр. Или бенефисная сцена с прекрасной актрисой Карин Нойхаузер, набросавшей двумя-тремя точными штрихами портрет всех великих див прошлого. А точнее то, как происходит распродажа их легенд. И этот ее грудной речитатив, и гордая осанка, и бриллиантовая чешуя концертного платья, которое уже не сходится сзади. И когда она будет победно уходить, волоча за собой длинный шлейф, мы увидим ее старую спину и старушечьи трусы на резинке.
Вообще для меня этот спектакль — про старость, которая сопротивляется, которая не хочет сдаваться, которая цепляется за молодость и красоту холодеющими руками. Цвет граната — это на самом деле молодая кровь, которой алчет и король Лир, и пожилая Дива, и восточный хан, приказавший замуровать прекрасного нагого юношу в стену Сурамской крепости, чтобы та стояла вечно, чтобы непобедимая старость могла править всегда. Но и ей придет свой срок. Старый Лир в спущенных штанах, сражающийся с шекспировской бурей, — один из самых сильных образов «Легенды». Время победить нельзя. Но можно отвоевать у вечности немного Красоты. Или много, как это удалось Параджанову.
С самого начала Серебренникова волновала и манила эта тема. Мы помним, что ее отголоски звучали еще в давней «Сладкоголосой птице юности», и в «Господах Головлевых», и в «Маленьких трагедиях» — роскошный третий акт «Пир во время чумы» в доме для престарелых, — и в недавнем парижском «Гамлете». И вот теперь в «Легенде»…
Написал «теперь» и внутренне осекся. Спектаклю уже два года. И шестого сентября было, похоже, его последнее представление. Больше «Легенды» не будет. Мне сказал актер Филипп Авдеев, что мысль эта внезапно пришла ему в голову, когда он лежал на нарах в начале первого акта: «Сегодня же последняя „Легенда“, блин… Надо бы как-то потом отметить это событие». Но не отметили, забыли, замотались в фестивальной суете.
«И опять мы в метели…»
Не знаю, как у вас, но меня медленно падающий снег на сцене всегда усыпляет. Даже если при этом заливается тенор («Куда, куда вы удалились, Весны моей златые дни?»). В «Евгении Онегине» эту арию Ленскому принято петь на фоне красиво падающих снежинок.
Что же говорить о спектакле, который называется «Метель»! Тут ветродувы и вентиляторы работают на полную мощность, и тонны бумажного снега засыпают сцену и актеров. А еще прозрачные огромные шары, вроде тех, что вешают на новогоднюю елку или продают на елочных базарах. Встряхни разок — и снег там тоже посыпется. Как бы сказка! Бессмысленные новогодние сувениры, которые не знаешь, куда потом девать. Ждут до следующего Нового года.
Но и этого Серебренникову показалось мало: там еще по ходу действия на экране в верхней части портала сцены идет кукольная анимация, повторяющая скорбный путь доктора Гарина и хлебовоза Перхуши сквозь время и снег.
По сути, мы имеем дело с большой видеоинсталляцией, от которой нелепо ждать динамичного театрального действия. Как, впрочем, наверное, и от прозы Владимира Сорокина — захватывающего детективного сюжета. «Метель» — это скорее сон, видение, литературная стилизация, отзывающаяся в памяти множеством ассоциаций и классических названий, знакомых со времен школьной программы. Мы все это когда-то проходили: и про вечную дорогу, ведущую неизвестно куда, и про русское бездорожье, и про нескончаемый снег, в котором так легко заплутать, потеряться, погибнуть.
«О, Русь! Чего ты хочешь от меня?» — пел когда-то в «Мертвых душах» главный и единственный американец Гоголь Центра Один Байрон. Но в «Метели», похоже, уже никто не задается этим вопросом. Ничего этого сорокинская Русь не хочет, кроме того как погрузить всех в сон и засыпать снегом конфетти. В спектакле у Серебренникова Метель — смешанный хор, смахивающий больше на модное дефиле. Дизайнерские роскошные белые одежды, поддельные бриллианты, полуобнаженные тела… И все это по контрасту с самим путешествием в деревню Долгое и его главными протагонистами.
Аугуст Диль играл после долгого перерыва. В Дюссельдорфе его заменял Феликс Кнопп. В повести у Сорокина Гарин — обрусевший немец. Наследник по прямой гончаровского Штольца. Человек нормы, порядка и долга. Метель-не метель, а он, как истинный земский врач, должен сделать прививки своим пациентам от боливийского(!) вируса, грозящего превратить их в зомби.
Диль — сам стопроцентный немец. Когда он приходит в ярость от бреда русской жизни, то впадает в неистовство. Это у него получается лучше всего. Типичные приемы немецкой актерской школы — бешеный напор и ярость. Какая-то изначальная, свирепая беспощадность к партнерам, к зрителям, к себе.
Особенно по контрасту с русскими актерами, которые тут тоже играют на немецком. Но звучат как-то совсем иначе, чем Диль. Со славянской певучей неспешностью. Другой внутренний темпоритм, другая школа, другая мелодия речи… Так играет Варвара Шмыкова свою Мельничиху, сладкую женщину с горячим сердцем — мечту любого заезжего молодца. Она и накормит, и уложит, и приголубит. И этот ее нежный шелест в ночи — голос русский сирены, привораживающей одиноких путников, закомплексованных европейцев, вознамерившихся зачем-то спасти человечество. Для начала спаси себя, милый! А Таисия Марковна тебе поможет, а потом даже выдаст задорный степ с чернокожим полуголым танцором в цилиндре.
Но, конечно, для меня подлинное открытие «Метели» — Филипп Авдеев в роли хлебовоза Петруши. Когда-то меня так же потрясла Женя Добровольская в спектакле Серебренникова «Кому на Руси жить хорошо». Та же интонация смирения и покорности, та же энергия вселенской доброты, отзывчивости и соучастия, та же жертвенная готовность спасать, служить, выручать, тащиться в непроглядный зимний мрак. Куда? Зачем? Чего ради? А Перхуша едет, и везет, и спасает… Не человечество, как вознамерился гневливый и нервный барин Гарин, а его самого, бедолагу, замерзающего на большой дороге. Этот худенький, юркий мужичок в рваном армяке и вязаной шапчонке — может быть, лучшее, что сумел подарить миру русский театр в изгнании за последние почти пять лет.
Мы все так или иначе ищем оправдание своему выбору. Кто-то сделал его из-за невозможности смириться с неправедной, позорной войной, кто-то из опасения за собственную жизнь, кто-то ради будущего детей… А кто-то и ради того, чтобы сыграть, может быть, свою лучшую роль. Вот Перхуша в сорокинской «Метели», — это и есть та роль, которая стоит в одном ряду с такими грандиозными актерскими свершениями, как Холстомер Евгения Лебедева или Матрена Евгении Добровольской.
Мне могут возразить: ничто не помешало бы Авдееву играть на московской сцене и оставаться там звездой. Вернулся же домой его ближайший друг и товарищ по ГЦ, талантливый актер Александр Горчилин. Не захотел или не смог остаться в Берлине. И дай Бог ему удачи! Но сегодня в Москве нет и не может быть ни Серебренникова, ни Сорокина, ни тем более Диля… А без них никакой «Метели» бы не случилось. А значит, и авдеевского Перхуши.
И вообще одно из самых отчетливых ощущений после Kirill & Friends Berlin Festival — жизнь резко рванула к другим берегам и в совершенно в другом направлении. Никто не сидит без дела. Театральный механизм, собранный в эмиграции на скорую руку, работает. Залы полные. Билеты раскупают. Мерчем исправно торгуют. А главное — идет постепенная ассимиляция русского театра в немецкую культуру. Вон уже тот же Авдеев сыграл уже четыре роли на немецком языке. Знаю, что есть у него и другие предложения от немецких театров. И свои собственные интересные театральные замыслы. И подрастает маленькая дочь… После спектакля мы случайно столкнулись с Филиппом в легендарном актерском кафе за углом Шиллер-театра. Вся команда Kirill & Friends сидела за сдвинутыми столами и отмечала возвращение «Метели». Был там и Диль, и Варя Шмыкова, и многие другие.
— Ты, наверное, очень устал? — поинтересовался я у Филиппа.
— Нет, сегодня я… просто умер, — уточнил он шепотом, продолжая все так же грустно-лучезарно улыбаться.
Сам того не подозревая, Филипп сформулировал саму суть и принципиальное отличие русского театра от любого другого — жизнь всерьез, гибель всерьез. Но это есть театр, который исповедуют и которому служат Kirill & Friends. Теперь в Берлине.
«И опять мы в метели,
А она все метет,
И в церковном приделе
Свет, и служба идет»
(Борис Пастернак, «Вакханалия»)
