Загрузка ...
«В какой момент я вдруг понял, что мне стало неудобно общаться по телефону: кому-то самому звонить, отвечать на вызовы… », — с этого признания Кирилла Серебренникова начинается пресс-релиз фестиваля Kirill & FriendsBerlin Festival. Мы живем, отгородившись от мира и прямых контактов своими гаджетами. Теперь вся жизнь в них, все общение сводится к скупым строчкам SMS или онлайн-трансляциям. А ведь театр — это прежде всего разговор глаза в глаза, это всегда дыхание зала, это обязательно чей-то локоть справа или слева, о которых, впрочем, забываешь, как только гаснет свет в зале. Не бывает театра онлайн, как и дружбы только по переписке или в Zoom. В какой-то момент обязательно должна случиться встреча. Но ее надо страстно захотеть и хорошо срежиссировать. В это свято верит сам Серебренников, поэтому и затеял это многотрудное действо под названием Kirill & Friends Berlin Festival, собрав всех своих актеров, единомышленников и зрителей. Многие приехали из других городов и стран, чтобы снова вдохнуть воздух свободы.
Да, в каком-то смысле это возвращение Гоголь Центра. Мятежный дух улицы Казакова незримо витает сегодня под сводами берлинского Schillertheater. Куда от него деться? Все, кто там бывал, теперь обречен сравнивать любые начинания Кирилла и его сподвижников с золотыми деньками ГЦ. И тем не менее в Берлине все другое: вольтаж актерского существования на сцене, предельная резкость и четкость режиссерских построений, отсутствие даже намека на приблизительность, мол, и так сойдет. Немецкий театр — это всегда дисциплина. И каждый выход на сцену — испытание на профпригодность. Наконец, чужой язык…
Обо всем этом и о многом другом состоялся разговор Кирилла с выдающимся немецким актером Аугустом Дилем. Место действия — церковь Св. Матфея. Самый центр музейного Берлина — позади Gemäldegalerie со всеми ее шедеврами и старыми мастерами. По левую руку — Neue Nationalgalerie, где в эти дни экспонируется выставка «Ruin und Rausch» («Руины и экстаз») немецкий экспрессионизм в самом своем расцвете. Тут же итальянец Маурицио Каттелан, один из самых модных и дорогих художников наших дней. Это чтобы понимать контекст. Народу пришло много. Театральные прихожане пришли посмотреть на своих главных пастырей. Сегодня Аугуста Диля считают актером №1 в Европе. Впрочем, сам он такую терминологию не признает. Как человек хорошо воспитанный, предпочитает не пользоваться понятиями, взятыми напрокат из спорта и шоу-бизнес. В театре надо вести себя скромнее, даже если тебя зовут в Голливуд, и лучшие режиссеры мира сражаются за твое согласие сняться в их фильмах.
В основном задавал вопросы Кирилл. Начал с самого простого — почему ты решил стать актером? Кого считаешь своим учителем? Есть ли у тебя список того, что ни при каких обстоятельствах ты делать в кадре или на сцене не будешь? Как себя ощущаешь, когда играешь на иностранном языке? Что такое классический актер-немец? Чем отличается нынешний Диль — большая международная звезда — от того парня, который когда-то потряс всех в роли Кости Треплева в «Чайке»? Какой дашь совет своему сыну, если тот решит стать актером?
Видно, что Кирилл хорошо подготовился. Он расспрашивает Диля с тем вкрадчивым напором, который не оставляет выбора и малейшей возможности для отступления.
Но Аугуст Диль и не собирается отступать. Он погружается в этот разговор даже как будто с видимым удовольствием. Легко могу представить, какой он на репетициях — пластичный, мобильный, быстрый. Высокий умный лоб, мгновенные, очень точные реакции, светлые, улыбчивые глаза. Абсолютно живой. Постоянно сомневающийся. Диль вообще считает, что самое важное для актера на сцене — это уметь думать. Мысль рождает чувство и правильное психологическое состояние. Но при этом надо обязательно знать текст роли наизусть. А желательно и текст твоих партнеров. Немецкая актерская школа предполагает, что у всех в руках на репетициях есть густо исписанные от руки школьные тетрадки, как в первом классе. Кстати, это в свое время оценил Тарантино. С тех пор он обязательно в своих фильмах занимает немецких актеров.
Немцы всегда все записывают, анализируют, сравнивают, не боятся идти на конфликт с режиссером, даже иногда с ним спорить. Но это приветствуется. Никаких фюреров! Актер — полноправный соавтор роли, а не тупой исполнитель, выполняющий любые режиссерские прихоти и капризы.
На встрече Диль вспомнил, как давным-давно, когда еще только шли репетиции «Чайки», актер, исполнявший роль Тригорина, строго сказал ему: «Хватит вычислять и умничать, давай иди репетировать».
В искусстве Диль больше всего ценит спонтанность, неожиданность, случайность. Ни один человек в зале не должен знать, когда и чем все закончится. Но и ты сам этого не должен знать. Тогда может возникнуть магия. Он вообще про это — про тайное колдовство, про мистический заговор, про сглаз. L’homme fatal. Вот подлинное амплуа Диля и тайная человеческая суть. Недаром он считается лучшим Воландом в истории экранизаций «Мастера и Маргариты».
Мне рассказывал сам Кирилл, как они познакомились в студийном коридоре Мосфильма, как Диль вышел из костюмерной, примерив пиджак своего будущего героя, и попросил дать ему 10 минут обжиться, привыкнуть к новому костюму. Через десять минут это уже был доктор Менгеле.
Что-то такое Диль знает и умеет, что совсем не умеют и не знают другие. А про иностранные языки, которыми владеет в совершенстве и на которых играет главные роли, сказал очень точно. Проще ему, конечно, играть на родном — на немецком. Когда играет на английском языке, чувствует себя как будто в чужом костюме, взятом напрокат. А вот с французским языком у него всегда такое чувство, будто он находится в прекрасном доме, где все расставлено по своим местам и где ничего нельзя трогать, ничего передвигать. Порядок, возведенный в абсолют. К этому латинскому совершенству трудно привыкнуть. «Я опоздал на празднество Расина». Сказано как будто про Диля. Хотя каким бы он мог быть гениальным Орестом в «Андромахе» или Нероном в «Британнике»! Это тоже его репертуар. Но этих ролей ему не досталось.
Я спросил, какой был самый восхитительный момент в его сотрудничестве с Кириллом. И какой был самый сложный. Диль вспомнил, как, отыграв марафон из нескольких «Метелей» в Зальцбурге, ему, совсем выпотрошенному и измученному, надо было собирать чемодан и лететь в Париж. Сил не было никаких. Но его ждал «Гамлет» в Театре Шатле. И это было счастье.
А Кирилл подтвердил, что репетиции тогда шли трудно. Оба они в один год потеряли своих отцов. Причем Кирилл даже не смог отца похоронить. Серебренников тогда выпускал «Дона Карлоса» в Венской Опере, а у него одновременно в айфоне шла печальная трансляция прощания из крематория в Ростове-на-Дону. Тут трагический Верди, там траурный Шопен — как только не сойти с ума от всей этой музыки! Тогда в сцену с Призраком в «Гамлете» Кирилл вложил все свое отчаяние, всю боль и ужас этого несостоявшегося прощания.
А Диль, кажется, первый раз тогда растерялся. Он просто не знал, как стать Призраком. Менял слова, менял мизансцены, что-то придумывал свое. Потом от всего отказывался… Но в конце концов играл так, как если бы его собственный отец сидел в зале. Он так с ним попрощался. Забыть его стремительно молодеющее мертвое лицо невозможно. В «Гамлете» Дилю и Серебренникову удалось на мгновенье обрести ту грань, подойти к той черте, которая отделяет мир живых от мира ушедших. И еще в этой сцене с Призраком было какое-то непередаваемо сиротское ощущение оставленности, покинутости. Сыграть такое нельзя.
А на вопрос о своем сыне Диль со смехом сказал, что если тот все же выберет профессию актера, то он посоветует ему то, что сам повторял себе много раз на всех языках мира:
«Never give up…Gib nicht auf… N’abandonne pas… Никогда не сдавайся».
