Загрузка ...
В Берлин я приехал ради «Нуреева». Это не просто знаменитый балет, а историческое событие, про которое потом можно будет рассказывать внукам: «Я это видел…».
Причем видел дважды! Вначале в Большом театре, теперь на сцене Немецкой оперы. Тут все как-то удивительно сошлось: и судьба главного героя, великого артиста. И судьба режиссера-постановщика Кирилла Серебренникова, для которого «Нуреев» стал поворотным пунктом, на который пришелся и его арест летом 2017 года, и судебный процесс по сфабрикованному Театральному делу, и грандиозный успех самого спектакля… Хотя на самом деле с новой редакцией балета все обстоит довольно просто: к «Нурееву» воспылал страстью художественный руководитель берлинской балетной труппы Кристиан Шпук. В течение трех лет он был буквально одержим идеей возобновить спектакль после его официального запрета в РФ. Конечно, поднять такую махину — задача для государственного европейского театра почти невозможная. Тут и живой оркестр, и хор, и кордебалет, и солисты, и джаз, и миманс… И все это играет, движется, живет!
Сценарный ход остался неизменным: аукцион-распродажа имущества Нуреева. Исторические торги Sotheby’s, когда с молотка ушла и коллекция полотен — он собирал исключительно мужские ню, — и музейного качества старинный антиквариат, и замечательные фотографии, и многочисленные театральные костюмы, и восточные ковры, к которым танцовщик питал особую слабость.
В роли главного распорядителя-аукциониста — замечательный Один Байрон, некогда звезда российского сериала «Интерны» и ведущий артист Гоголь-Центра. Интеллигентный вкрадчивый голос с чуть уловимым американским акцентом будто возвращает нас в былые времена и в любимый театр на улицу Казакова, где в исполнении все того же Одина с бездонной тоской звучал сакраментальный вопрос: «О, Русь! Чего ты хочешь от меня?».
Жизнь сама ответила на него: большая часть труппы Гоголь-Центра во главе со своим худруком перебралась в Европу. Теперь все они эмигранты, релоканты, счастливые обладатели визы Таланта или иных разрешительных документов.
В этом смысле для многих из них сам Рудольф Нуреев — ролевая модель, образец того, чего можно достичь, оказавшись на Западе. Конечно, это был исключительный талант. Татарский юноша, вознесенный к вершинам мировой славы, но и сполна расплатившийся за все свои триумфы и победы изнурительным трудом, болезнью, ранней смертью в 52 года. Не говоря о том, что сегодня он вряд ли смог бы так преуспеть. Его прославленные приступы ярости, гневливость, непомерный эгоцентризм — все это наверняка обернулось бы конфликтами и обвинениями в токсичности. Но Серебренников ставит не подлинную историю Нуреева, его волнует легенда. Его влечет миф, грандиозность невероятной судьбы, в которой отразилось время и история. Отсюда и постановочный размах спектакля, и перепевы классических мотивов в музыке Ильи Демуцкого, и хореография Юрия Посохова — своего рода пластический дайджест главных нуреевских балетов.
Конечно, по сравнению со спектаклем Большого театра берлинский «Нуреев» стал компактнее и как будто ближе к зрителю, интимнее. Ушла акустика исторического имперского зала. Теперь это уже не грандиозный эпос про бегство и обретение свободы в самом несвободном из искусств, а скорее исповедь раненого, но гордого сердца.
Бразильский танцовщик Давид Соарес из всей актерской палитры своего героя выбрал две краски — повадки дикого барса и затаенную тоску неприрученного, вечно обиженного подростка. Очень красивый, он про свою красоту знает все. И при случае не прочь ею торговать, как это делал сам Нуреев на протяжении всей своей жизни, не уставая обольщать, соблазнять, возбуждать. Ему нравилось быть секс-символом, вечным объектом желания.
Именно так поставлена сцена со знаменитым фотографом Ричардом Аведоном. Цензурные ограничения, сковывавшие фантазию Серебренникова в Москве, на берлинской сцене победно упразднены. Много обнаженного тела, скульптурных ягодиц, откровенных поз и голых фото самого Нуреева. Сексуальная революция 60-х представлена во всей своей красе. Для европейского театра все это дела давно минувших лет, но в «Нурееве» Серебренников как буто смахивает пыль времен с этой «обнаженки» и антуража порно-шопов.
Он вообще в этом спектакле успешно примеряет на себя роль историка, вездесущего Вергилия, который проводит своего героя через все круги балетного ада, чтобы привести его в чистилище западной цивилизации.
Вместе с Нуреевым он проживет роль грустного европейца Пьеро, будто сошедшего с портрета Пикассо, а может — и балаганного русского Петрушки. Ведь его тоже станцевал Нуреев. Режиссер заставит своего героя по много раз облачаться в романтические балетные колеты и восточные шелковые халаты, пытаясь уловить линию его танца, удержать его тень, замедлить, как в рапиде, прыжок над бездной. Тень Нуреева мы различим и в танце его французского друга. Солист немецкого балета Энтони Тетте в своем пластическом монологе воплотит всю тоску невозможного счастья, всю печаль безответной любви. Танец как одинокая жалоба, как прощание, как короткий вздох. Одинокий голос за навсегда закрытой дверью.
И еще две удивительные балерины: Дива (собирательный образ нуреевских великих партнерш Натальи Макаровой и Аллы Осипенко) в исполнении Полины Семионовой. И, конечно, Марго Фонтейн — Яна Саленко. Благородство, изящество, аристократизм осанки.
Как известно, историческая роль Нуреева заключалась в том, что он первым уравнял в правах танцовщика и балерину, вывел мужчину из вечной тени, где ему было предписано находиться балетной традицией. Но в спектакле Нуреев, хоть и изображает всяческую капризность и вздорность, именно у женщин находит последнюю поддержку и утешение.
И эта странная немолодая артистка, постаревшая Жизель с кладбищенскими лилиями, которые она медленно роняет по ходу действия, — еще одна неопознанная тень балетного Аида. Кто это? То ли его мать Фарида, встречи с которой Нуреев безуспешно добивался от советских властей двадцать семь лет, а когда они, наконец, встретились перед ее смертью, она его не узнала. Или его первая балетная учительница из Уфы Анна Удальцова, поверившая в его призвание? А, может, это тень любимой Марго, ушедшей за два года до него? «Меня в загробном мире знают, там много близких, там я свой».
Финал «Нуреева» — это акт Теней из «Баядерки». Вперемешку с балеринами появляются танцовщики. Каждый новый такт прибавляет новую тень, еще один арабеск. И так, кажется, до бесконечности, пока хватит пространства сцены и музыки в оркестре. Царство арабеска, царство мертвых. А еще это похоже на волнующееся море, которое так любил Нуреев. Недаром одним из самых безумных и странных приобретений станет остров Ли Галли в районе Амальфитанского побережья, купленный им незадолго до смерти.
Еще один лот, еще одна собственность, доставшаяся кому-то на память о великом танцовщике. А под конец он появится в черном фраке и белой чалме, делавшими его похожим на Принца Калафа из вахтанговской «Принцессы Турандот». Он спустится в оркестровую яму, чтобы продирижировать последними мгновениями спектакля своей жизни. И даже успеет увидеть со своего пульта, как две половинки занавеса, медленно качнувшись, поплывут навстречу друг другу, чтобы закрыться уже навсегда.
Увидеть балет «Нуреев» в постановке Кирилла Серебренникова на сцене Staatsballett Berlin можно до 26 апреля включительно. Приобрести билеты (и найти подробное расписание) можно на сайте KIRILL&FRIENDS.
