Загрузка ...
Странное дело, но чем больше узнаешь про британских монархов ХХ века, тем скорее приходишь к выводу, что все они совсем не хотели становиться королями. Как мучительна для них была процедура вхождения во власть, какими несчастными они ощущали себя на первых порах, переступив порог королевских покоев Букингемского дворца. Об этом написаны тома исторических исследований и мемуаров. Не хочу сейчас повторяться. И всюду один и тот же мотив буквально кричит с каждой страницы. Никакой радости, ни одной секунды ликования. Один страх и унылая покорность судьбе.
Ни родной дядя Елизаветы Второй, прослуживший королем Эдуардом VIII неполные десять месяцев, ни ее отец, застенчивый и нервный заика, рыдавший в голос, когда брат отказался от престола, ни она сама — никто из семьи Виндзоров не хотел и не рвался к королевской власти.
Скромные, ничем особо не примечательные люди. Все речи по бумажке, все действия строго в рамках протокола. Ни шагу влево или вправо. Никаких «опасных» порочащих связей и неподобающих знакомств. Never, ever! Уверенные рукопожатия, сдержанные улыбки, искусство small talk, доведенное до виртуозного мастерства. Ноль эмоций на лице, даже когда за спиной раздается сухой треск трассирующих пуль. С таким хладнокровием надо родиться. Ему нельзя научиться или его воспитать, зато можно выковать непроницаемый панцирь из учтивых манер, вежливого, чуть ироничного тона, знания всех тонкостей дворцового этикета. И с этими доспехами уже не расставаться никогда.
Когда король Георг VI умер, Елизавете было 25 лет. С 11 лет она была объявлена наследницей престола. Она рано осознала свой особый статус. В отличие от своей матери, превосходно исполнявшей всю свою жизнь роль королевы, Елизавете ничего играть не надо было. Чемберлен, бывший премьер-министр, любил вспоминать, как однажды во время уик-энда в Виндзоре он попытался подольститься к старшей дочери тогда еще герцога Йоркского. «Как поживает маленькая леди?», — спросил он маленькую девочку, сосредоточенно игравшую в куклы.
И тут же получил ответ: «Я вам не маленькая леди, я принцесса Елизавета». Ей тогда было лет пять. Не больше.
Спустя какое-то время к нему с повинной ее привела за руку бабушка, королева Мэри: «Мистер Чемберлен, это принцесса Елизавета, которая хотела бы извиниться, поскольку не теряет надежды когда-нибудь стать настоящей леди».
И даже если бы дяде Дэвиду разрешили жениться на его американке, Елизавета все равно по законному праву заняла трон английских королей. Ведь у миссис Симпсон не могло быть детей, а значит, и в этом случае Елизавета оставалась бы первой в линии наследования.
Другое дело, что все это могло случиться много позже. Кстати, королева первой в свое время проявила инициативу, чтобы восстановить отношения с опальным дядей и его женой.
По своему жизненному амплуа Елизавета была прирожденным миротворцем. Она ненавидела выяснять отношения. До последнего всегда надеялась, что все само как-то разрешится без ее участия и сердитых слов. Самые неприятные объяснения она обычно передоверяла своему мужу, принцу Филиппу, герцогу Эдинбургскому. Но с дядей решила помириться сама.
На аукционе Sotheby’s в 1998 году, где было выставлено на продажу имущество герцогов Виндзорских, всеобщее внимание привлекли рождественские королевские открытки с подписью Лилибет и Филипп. Только очень близким людям королева подписывала поздравления с Рождеством своим детским именем. Сегодня таких людей больше не осталось.
А дядю Дэвида она любила. Он напоминал ей отца. Он так же смеялся, застенчиво прикрывая рот рукой, так же не любил позировать фотографам, был таким же заядлым курильщиком. Old English Gentleman. Старая школа. Но при всем родственном чувстве, которое к нему питала Елизавета, для нее, как и для всего ее семейства, он до конца своих дней оставался отступником и предателем, нанесшим страшный удар по престижу монархии — он отрекся от престола.
Практически все семейные кризисы, с которыми Королеве придется столкнуться на протяжении 70 лет своего правления, имели, в сущности, одну ту же психологическую подоплеку: королевский долг и дворцовая рутина оказывались в непреодолимом противоречии с желанием обычного человеческого счастья, которое совсем не чуждо принцам крови. Поэтому рано или поздно все они оказываются перед гамлетовским выбором. To be or not to be? Что предпочесть: личное счастье или долг перед короной?
Для самой Елизаветы так вопрос никогда не стоял. Вся ее жизнь, вся история ее царствования — негромкая проповедь стоицизма. Миф о Сизифе, переложенный на язык королевского протокола, это ее миф, миф военного поколения, которому принадлежала она и принц Филипп.
Для них обоих война не была некоей художественной абстракцией или отвлеченным литературным вымыслом. Филипп, как офицер британского королевского флота, участвовал в боевых действиях. Она в шестнадцать лет освоила профессию водителя военного транспорта и имела воинское звание. Их лучшие молодые годы прошли вблизи смерти. Они были обожжены и одновременно закалены войной. Поэтому так хорошо знали цену мирной жизни. Потому так ею дорожили, так старались ее удержать и в собственной семье, и в Соединенном Королевстве.
Мне кажется, именно здесь следует искать секрет их стойкости, их верности друг другу, их рекордного долголетия. Оба они, кроме всего прочего, проживали еще и жизнь за других, за тех своих сверстников, кто не вернулся с полей Второй мировой войны.
Королева одна среди моря белых крестов на братском кладбище в Нормандии. Королева у Вечного огня на Пискаревском кладбище в Петербурге.
Для нее это были не просто протокольные мероприятия, дань памяти и скорби, которую полагается время от времени демонстрировать главе государства. Это были безмолвные, но очень личные ее послания тем, кто поспешил все поскорее забыть. И даже в своей речи накануне объявления локдауна весной 2020 года она процитирует любимый их с Филиппом шлягер, гимн военной молодости: «We‘ll meet again» («Мы встретимся опять»).
Старая леди в перчатках и шляпе, она оставалась для всей планеты, особенно в последние годы, главным символом великой европейской цивилизации. Только вдумайтесь, геополитическая ситуация в мире находилась в прямой зависимости от состояния здоровья хрупкой девяносто шестилетней женщины, не имеющей никакой реальной власти, кроме одного – власти собственного авторитета, возраста и грандиозного государственного опыта!
Но в том-то и секрет, что могущество Елизаветы II не нуждалось ни в штыках, ни в ядерных боеголовках, ни в референдумах, ни в госдотациях. Оно было основано только на безусловном почтении, многолетней привязанности и самой искренней любви.
Когда водитель лондонского кэба специально выглядывал из окна, чтобы удостовериться, развевается ли королевский штандарт над Букингемским дворцом, а потом со словами: «Она дома!» — прибавлял скорость, — в этом было нечто большее, чем только проявление верноподданнического чувства.
Это как звонок родителям посреди бесконечных дел и забот.
Это как письмо, написанное от руки и пришедшее по почте с проштампованной королевской маркой на конверте.
Это неразрывная связь с прошлым и с самыми яркими воспоминаниями, оставшимися потом на всю жизнь. «Я помню дождь во время ее коронации»… «Я видел однажды, как она ехала в карете открывать сессию Парламента»… «Я никогда не забуду фейерверк над Букингемским дворцом на ее Бриллиантовый юбилей»…
А я всегда буду помнить первый и последний государственный визит Королевы в РФ в октябре 1994 года. Эти осенние, прозрачные, прохладные дни в Москве. С голубыми небесами под цвет ее глаз, взиравших на пустынную Красную площадь со сдержанным недоумением. А где же все? Службы безопасности Кремля постарались на славу: никого постороннего. Не то что человек, осенняя муха не пролетит!
Королева не скрывала своего разочарования. Она здесь, чтобы ее увидели люди, а не для того, чтобы слушать лекцию про Собор Василия Блаженного. Не знаю, как Лужков выходил тогда из положения. А потом был прием в Грановитой палате, когда впервые в истории свободной России в пригласительном билете значился загадочный black tie. И все начальство сбилось с ног в поисках смокингов, черных атласных бабочек, лаковых туфель и шелковых поясов. Тогда всей этой обязательной светской амуниции не было в модных магазинах. Модных магазинов, впрочем, тоже не было.
Своим присутствием Королева задала недосягаемый уровень для российских государственных бонз и бизнес-элиты, впервые попытавшейся примерить на себя большой королевский стиль. Правда, эффект временами был смехотворный. Николай Васильевич Гоголь наверняка бы потешился, глядя на это смешение нарядов, напряженных лиц, потных лысин… Но Королева хранила царственную невозмутимость. Приблизительно с таким же выражением лица она смотрела во время своего визита в Кению на ритуальные пляски племен масаи. И только один раз она почти что прослезилась, когда в Большом театре перед началом спектакля ей устроили стоячую овацию. И было видно, что она не ожидала таких «долгих и продолжительных», таких страстно-влюбленных аплодисментов. И я тогда хлопал вместе со всеми, а на следующий день отстоял длинную очередь в Третьяковской галерее, репетируя про себя заученную фразу: «It’s such a great honour, Your Majesty». Но меня сбил адъютант, принявший мою фамилию за отчество, а название журнала, где я тогда служил, спутал с моей фамилией. Получилось что-то невообразимое: «Sergey Nikolaevich DOMOVOY». Впрочем, в тот момент мне было не до опровержений. Пришлось кротко смириться. Королева любезно улыбнулась и подала мне руку. И в тот же миг меня перехватил герцог. «Какой у вас тираж?», — спросил он, буравя меня строгими серыми глазами из-под кустистых бровей. («Господи, зачем ему наш тираж!»). Я назвал какую-то цифру с потолка, и герцогская длань тут же ослабла и выпустила мою руку.
А потом был Петербург. Грифельно-серый, насупленно-строгий, каким он бывает в осенние дни накануне наводнения. Королевская яхта пришвартовалась к Английской набережной аккурат в том месте, где в 1917 году стоял крейсер «Аврора», и откуда прозвучали исторические выстрелы, прикончившие демократию в России. Королева могла прочитать об этом на мраморной доске, прибитой тут же к гранитному парапету. Но она не знала кириллицы. А многие подробности, связанные с позорным отказом ее деда Георга V предоставить убежище своему свергнутому кузену и его семейству, тогда еще не были обнародованы.
Покорная стая из придворных, журналистов и охранников следовала за ней по пятам и в Зимнем дворце, и в Петропавловской крепости. Где-то впереди маячила ее зеленая бархатная шляпа, та самая, в которой она простуженным голосом объявила 1992 год «annus horribilis». Сегодня эта шляпа красуется вместе с другими головными уборами разных расцветок и фасонов на эпохальной выставке в King’s Gallery.
Я еще раз увидел ее на яхте «Британия», куда специально привели журналистов. Королева вернулась раньше положенного, и экскурсию быстро свернули. Впрочем, я успел разглядеть скромные интерьеры бизнес-класса, белую летнюю мебель, акварели принца Чарльза в обычных металлических рамках из М&S и семейные фото, расставленные тут и там без всякого ранжира. Просто на память о счастливых днях. Ведь были же они когда-то на «Британии»!
В салоне выстроились в ряд российские стипендиаты Британского совета, пришедшие поприветствовать королеву и коротко доложить о своих успехах. Без шляпы она выглядела какой-то уютно-домашней и вполне доступной. А со стороны это было похоже на встречу победителей олимпиады с любимой учительницей или завучем школы. То есть дистанция соблюдалась, но атмосфера была неформальной и вполне дружеской.
Осталось фото, которое сделал мой друг, фотограф «Огонька» Юрий Феклистов, где я маячу в полутьме, пока Елизавета о чем-то говорит со стипендиатами.
Из мозаики этих очень разных воспоминаний можно было бы сегодня составить огромный портрет-мозаику, вроде тех двух, что висят на стене аэропорта Гатвик. Приглядишься ближе — чьи-то совсем неизвестные лица, отойдешь подальше — знакомое лицо Королевы. В юности и старости. Она улыбается нам, когда мы прилетаем, она смотрит нам в спину, когда мы покидаем ее королевство. Она всегда с нами где-то очень далеко и запредельно близко. We’ll meet again…
