Загрузка ...
Иногда ему снится Путин. Саша Молочников сам честно в этом признался в интервью Ирине Шихман, которая сняла целый фильм о нем и о его американской подруге, оскароносном продюсере и актрисе Одессе Рэй. Получилось вполне себе впечатляющее кино на два часа тридцать семь минут. Такой динозавр-байопик на тему несовместимости русского режиссера и американского театра, а также о путях преодоления этой несовместимости.
Саша в фильме красивый, нервный, загорелый, временами довольно грустный, хотя старается вида не подавать. Одесса — рыжая, спокойная, ироничная, уверенная в себе. Два полюса, два магнита притяжения. Видно, что их многое разделяет — background, возраст, жизненный опыт. Но и притягивает тоже многое. Мне понравилась, как на какой-то нью-йоркской выставке, где они ходили в обнимку, она запустила ему руку под свитер и погладила его по спине. Жест собственницы.
Рядом с Молочниковым часто оказывались более взрослые и опытные женщины, которые брали его под свое крыло. Ольга Хенкина во МХТе, Соня Капкова в Нью-Йорке, Лена Крейндлина в «Гешере»… Саша привык, что все его любят и на все ради него готовы. Мне запомнилась реакция Одессы, когда ее спросила Шихман, сближает ли их то обстоятельство, что они оба — дети из неполных семей. «Разве можно нас сравнивать? — удивилась Одесса, — родители Саши просто обожали его. Они бились за то, чтобы быть с ним, чтобы он был рядом, а мои родители хотели только одного — подальше меня куда-нибудь сплавить».
Дебют Молочникова в 22 года на главной сцене страны. Просветление лицо Олега Павловича Табакова, подошедшего к нам с Ниной после премьеры «Кабаре 19.14»: «Теперь, ребята, мне и помирать нестрашно. После меня останется Сашка».
Полагаю, что это пророчество слышали не мы одни, поскольку назначенный табаковский преемник выгнал Молочникова из МХТа одним из первых. Что вы хотите? Театр!
Но, наверное, пусть лучше так, чем кляузы и доносы, которые строчили на Молочникова его американские ассистентки, при этом вежливо улыбаясь и демонстрируя всяческую лояльность. Собственно, его нью-йоркской спектакль «Seagull.True story» о том, что лафа кончилась. Началась серьезная, взрослая жизнь на Западе, где ты должен отвечать за каждое опрометчиво сказанное слово, за каждый неверный жест или укоризненный взгляд.
Большая часть интервью с Шихман посвящена разбору его отношений с постановочной честью и американским актерами. Саша не понимает, как это возможно не репетировать по 12 часов в день, когда выпуск на носу? Как можно объявлять трехчасовые перерывы и обеды, не считаясь с тем, что спектакль еще не готов, а времени на репетиции почти не остается? Зачем этот весь затейливый церемониал поклонов, обращений, прошений, когда речь идет о каких-то самых элементарных, но необходимых действиях? Например, о том, чтобы дать актерам выйти на поклоны не один раз, а хотя бы два или три. Оказывается, нет, нельзя. Монтировщикам надо разбирать декорации. Они не должны ждать ни одной минуты дольше, оговоренной в контракте. Иначе придется платить внеурочные или они пожалуются в свой профсоюз.
И каждый раз надо разбиваться буквально в кровь о свод этих профсоюзных законов и правил, который, как частокол окружает подступы к профессиональной сцене в Америке. А когда Саша попытался ими пренебречь, немедленно последовал строгий окрик и угроза лишить его права работать по профессии на несколько лет. Такая вот true story!
Но есть в Молочникове веселая неугомонность прирожденного Арлекина. Он тот, кто «получает пощечины», но никогда не сдается. Кажется, лишь однажды он по-настоящему расстроился. Впрочем, это было в его далеком петербургском детстве, когда по малолетству его не пустили на взрослый спектакль «Пьеса без названия» в МДТ-Европа. Он сам рассказывал, как, изгнанный билетершами, он шел по Лиговскому проспекту, и слезы лились у него из глаз градом. Он был безутешен — ему не дали увидеть великий спектакль Додина…
Сейчас, когда я смотрю на Молочникова, умно и находчиво отвечающего на вопросы Шихман, то у меня перед глазами все равно стоит мальчик, рыдающий на Лиговке. Я чувствую в его театральных опусах ту невыносимую близость рая, куда тебя не пустили или откуда непременно сейчас прогонят в шею. И какая-то внутренняя неуверенность, заглушаемая преувеличенно громкой музыкой и бодрыми интонациями неисправимого мажора. И тайная тоска, запрятанная куда-то подальше от чужих глаз, чтобы никто не догадался, что на самом деле чеховский Костя Треплев — это конечно, сам Саша Молочников и есть.
Конечно, он сочинил свою «Чайку» про себя и под себя. Он рассказал и про свой отъезд в 2022 году, и про эмигрантскую тоску, которая не отпускает, и про Родину-Мать, она же народная артистка Ольга, она же чеховская Аркадина, сыгранная в Лондоне Ингеборгой Дапкунайте, а в Нью-Йорке Зузанной Шадковски.
Константин мечется. Ему плохо. Его «Чайка» в Москве невозможна, а в Нью-Йорке никому не нужна. Он завис между двух миров, двух континентов. И лишь один Театр способен вернуть забытое ощущение почвы под ногами, ощущение безнадежно потерянной реальности. Особенно, когда рядом с ним — «священное чудовище», воплощение искушения и магии Театра великолепный Андрей Бурковский. Он тут и бродвейский продюсер, и фээсбэшный куратор при исполнении, и заправский конферансье, и даже Путин с голым торсом, являющийся в страшных снах. Стоит ли говорить, что все эти роли сыграны Бурковским наотмашь, с нажимом, не жалея ярких, бурлескных красок.
А жизнь Молочникова все больше похожа на американские горки. То вверх, то вниз. То его короткометражный дипломный фильм «Экстремистка» признают лучшим, то его даже не допускают до университетского конкурса, то этот же фильм включают в номинанты на Оскар, то он снова вылетает из шорт листа… И все это происходит буквально в считанные недели, а кажется, промелькнула целая жизнь.
…Сегодня я случайно встретил Сашу на пляже в Юрмале. Он шел, укрытый капюшоном своего худи, в каком-то беспрерывном conference call в ЗУМе. Мне показалось, он даже не слишком удивился нашей встрече.
— Ты не поверишь, но вчера я два часа смотрел фильм о тебе?
— Разве это был фильм?
— А что, если не фильм? Передача?
Мы смеемся этому старинному слову из нашего прошлого и идем себе дальше каждый своим путем.
