
Гуляя по Парижу, я кланяюсь, когда в шляпе, литературным теням на фасадах домов.
Мой зубной принимает в XVI округе. В доме под тем же номером, где Гиппиус с Мережковским по воскресеньям лечили литературную команду первой эмигрантской лиги. Теперь она разместилась на полках русского книжного Éditeurs Réunis в V округе, мимо которого я хожу на рынок.
Постели одного отеля в XIV округе ныне прославились клопами в гугловских жалобах, а ведь когда-то были гнездами судьбоносных союзов русско-французской культуры. Если верить мемориальной доске, тут Луи Арагон встретил Эльзу Триоле, а Маяковский закадрил — себе по росту — Эйфелеву башню. Зато их приятель Илья Эренбург и так был местным, парижанином. «Вот и Монпарнас — на этом перекрестке прошла моя молодость!» — читаю я в его воспоминаниях «Люди, годы, жизнь».

Когда мы с сыном оказались в одном из монпарнасских кафе, я рассказал ему, как здесь сидел взлохмаченный Эренбург и как Алексей Толстой послал ему телеграмму, адресованную «плохо причесанному господину», и как почтальон принес ее без ошибки. Сын посмотрел внимательно в угол, как будто там сидел покемон, и спросил: «Эренбург?»
Как объяснить, кто такой Эренбург парижскому школьнику? «Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967) — русский советский писатель и публицист. Родился в Киеве. Значительную часть жизни провел во Франции. Автор романов, очерков и мемуаров. Наиболее известны произведения: „Необычайные похождения Хулио Хуренито“, „Падение Парижа“, „Буря“, „Оттепель“, мемуары „Люди, годы, жизнь“. В годы Великой Отечественной войны выступал как военный корреспондент и публицист. Творчество И. Э. отличалось публицистической направленностью и обращением к актуальным общественным вопросам».

Как обычно в советской энциклопедии, не сказано главное об И. Э.: «московский парижанин» был другом Пикассо и Модильяни, Арагона и Неруды и всех по списку великих. Забавно, что сейчас мы просим у них рекомендаций Эренбургу, а ведь когда-то молодой советский народ от него эти имена и узнал. «Ручной еврей Сталина», которого вождь народов держал на поводке, а тот нет-нет да рвался. Борец с Израилем и защитник евреев, мастер признаний и умолчаний, который должен был погибнуть в тюрьме, но выжил на свободе и был при этом презираем глупцами за то, что говорил полуправду вместо привычной всем наглой лжи. «Смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою», — написал Бродский о Жукове. Нашему герою повезло меньше — о нем написал Евтушенко.
В своих наделавших в СССР шума воспоминаниях (оказалось, что слишком много запомнил и не меньше забыл) Эренбург извинялся перед читателем за то, что не откроет имен всех своих любовей в России и во Франции. Тщетная предосторожность. На то у писателей имеются биографы. В книге «Бурная жизнь Ильи Эренбурга» француженка Ева Берар не делает из этого никаких тайн. Но если говорить о самой главной любви Эренбурга, частотный словарь его воспоминаний не даст ошибиться. Это никакие не женщины. Это Париж.

Он был рожден на Днепре, в Киеве, вырос в Москве, обливал ностальгическими слезами «Арбат и Дорогомилово»; в Москву вернулся, в Москве работал, стал жупелом, знаменем и маяком, в Москве умер, в Москве был похоронен. Но Париж существовал в его жизни неснимаемо, как парижский пейзаж Марке на стене его квартиры в доме на улице Горького, том, где теперь книжный магазин «Москва».
Когда он курил перед кинооператором на балконе своей квартиры, казалось, что курит он над липами не московского, а парижского бульвара. «В Париже я долго жил, это город, который я вправе назвать своим», — гордо признавался Эренбург, иной раз сообщая читателям, как Париж изменился, но подразумевая, что не изменился ничуть. «Париж всегда останется Парижем! Самым прекрасным городом на свете. Даже когда вдали грохочут пушки», — подпевал он Морису Шевалье.

Менялся не столько Париж, сколько Эренбург-парижанин. Его роман с городом развивался как по лекалам семейного коуча: юношеская легкость и пыл, взрослая борьба за себя в тяжелом семейном быту, старческая усталость, полная воспоминаний и сожалений.
В начале XX века он был одним из обычных жителей Монпарнаса — евреем, политэмигрантом и русским поэтом. Другом всех, таким же голодным, как все на террасах кафе, где, как писали тогда, звучат все языки мира, «включая иногда и французский». Он был неопрятен и живописен, «левобережен» и «монпарнасен». Так подшучивал над ним в 1916 году Максимилиан Волошин, добавляя: «Одно его появление в других кварталах Парижа вызывает смуту и волнение прохожих».

В советские времена он объявился в Париже совсем другим — деловым литературным Бабичевым, вызывающим зависть совписом, беспартийным партийным журналистом, связанным с Москвой важными знакомствами и питательной трубкой гонораров. «Природа щедро одарила Эренбурга — у него есть советский паспорт», — писал берлинский эмигрант Виктор Шкловский.
Его парижские знакомые или прятались от Советской России, или уже готовились вернуться, сменив вехи. Он же как будто завис между двумя мирами. В Москве ему яростно завидовали коллеги, чиновники засучивали рукава, но так и не смогли окончательно назвать невозвращенцем, врагом народа, иностранным агентом. Товарищ Эренбург был на враждебном Западе на работе.

Был ли он шпионом? Наверняка нет — в том смысле, что ему не приходилось никого убивать и выслеживать, как бывшему герою-лебедю из стихотворений Марины Цветаевой. Не был и в том смысле, в каком являлись безымянные спецсотрудники советских посольств и консульств. Но он, несомненно, был агентом, проводником, проповедником, голосом Москвы. И в этом качестве постоянно находился под подозрением, скорее оправданным, чем нет. В Париже за ним следила французская полиция, в Москве — профессиональные и непрофессиональные чекисты. Там Михаил Кольцов отодвигал его от президиумов. Тут эмигранты считали негодяем и поносили в тогдашних соцсетях: сплетнях, письмах и дневниках.
«Начал и кончил с нападок на эмиграцию, — пишет о его парижском выступлении Ирина Кнорринг. — „Наши враги, еще пока говорящие на русском языке…“ Сколько у них злобы против нас, какой-то мелочной, провинциальной злости. Разве у кого-нибудь из нас была хоть сотая часть такой злобы, хотя б по отношению того же самого Эренбурга, подлеца из подлецов?»

Но в Париже ему некогда спорить с бывшими соотечественниками. Он приветствует в «Ротонде» своего Хулио Хуренито, вербует друзей-писателей в пользу СССР, соблазняет Сталина организовать антифашистский конгресс в защиту мира, отправляется свидетелем и агитатором на испанскую войну, корреспондирует оттуда в газеты о боях с фашизмом, пытаясь объяснить и читателям, и редакторам, что Мадрид далеко, но ни СССР, ни Франции не стоит отныне надеяться на мирный исход.
В Испании опасно, в Москве еще опаснее. Это он понимает так ясно, что, оказавшись на короткое время в советской столице, настойчиво выдирается обратно — в трудную, но ответственную загранкомандировку: «Я во Франции прожил с небольшими перерывами около 30 лет и думаю, что сейчас там и в Испании я больше всего могу быть полезен нашей стране, нашему делу». Сталин ему отказывает. Он упрямо жалуется Сталину на Сталина и добивается-таки своего.

Эренбург наверняка понимал, что рискует свободой и жизнью. Он ведь не был слепцом и дураком тоже не был. Его разрывала шизофрения эпохи: ужас вестей из Москвы, где исчезали друзья и покровители, и ужас фашистской бури над Парижем. Писать для советских газет о зарубежной политике было не так смертельно опасно, как о внутренней. И все же он опасался даже на набережной Сены сказать лишнее, потому что за границей, в Москве, оставалась его дочь. Он выписал ее учиться в Париж, но оставить навсегда не смог.
После заключения советско-германского договора 1939 года «о дружбе и границе», который портал «История.РФ» заклинает «не путать со сговором», фашисты обернулись друзьями. Их нельзя было ругать, их невозможно было хвалить. Эренбург стал вдвойне подозрительным субъектом — советским и евреем — между одинаково враждебными и смертельно опасными силами.
Выбор сделали за него. С началом войны французские власти арестовали Эренбурга, однако вскоре выпустили его на свободу. Только для того, чтобы он смог наблюдать разгром Франции и встречать входящих в Париж немцев. Чувствовал ли он в этом свою вину? И как неуслышанный Кассандр, и как представитель союзника и друга гитлеровской Германии?
Эренбург не мог ни остаться в Париже, ни спрятаться во французской глуши. За ним пришли бы французские полицейские и отдали бы немцам во время очередной облавы. Вывезли бы в Дранси, отправили бы в Освенцим. Его книга «Падение Парижа» — это еще и укор французам, которые не смогли уберечь предмет его обожания. Он горько упрекал Париж, отдавшийся Гитлеру, как нежный любовник переживал бы измену возлюбленной.
В военной Москве началась другая жизнь Ильи Эренбурга, о которой написаны большие книги — им самим и о нем. Столько написано, что просто не о чем больше говорить между бурей и оттепелью. Но все это было уже в Москве.
А сюда, в Париж, он попал снова лишь ненадолго, после Второй мировой войны, в годы войны холодной. На сей раз как литературный классик, международный культурный чиновник и снова сомнительное лицо для французских властей. Он с обидой писал, как безо всякого почтения относилась к нему, кавалеру ордена Почетного легиона, полиция, словно не помнил, как запросто ставили к стенке кавалеров «Золотой звезды» и членов ЦК.
И все равно, как ни обидно бывало, он снова и снова просил выпустить его сюда, хоть ненадолго. Для него медицински важно было полежать под парижским кислородом. Лауреат Сталинской премии за укрепление мира между народами, маститый писатель молил начальников: «Общество „Франция — СССР“ хочет вместе с мэром Ниццы поставить памятную доску на доме, где жил Чехов. Они обратились ко мне с просьбой прочитать доклад о Чехове. Я не решаюсь поставить этот вопрос перед ЦК, пока не прояснится отношение ко мне руководящих товарищей». Париж потерян, выпал из рук. Отобрали и отдали Хемингуэю.
Среди разнообразных эпохальных книг Эренбурга есть одна, маленькая и неважная. Называется она «Мой Париж», издана в Москве в 1933 году, и на обложке ее — сердце, пронзенное стрелкой уличного указателя. На треть проза, на треть путеводитель, на треть фотоальбом. На фото не столько город, сколько люди — рабочие, консьержки, клошары, — имевшие то лишь неоспоримое преимущество перед автором, что были полноправными парижанами. Обзаведясь модной «Лейкой», Эренбург снимал их с помощью бокового видоискателя, поворачивающего угол зрения на 45 градусов. «Я на них не глядел, но именно их я снимал. Я говорю об этом не краснея — у писателя свои понятия о честности».
Поищите эту книгу, спроектированную Эль Лисицким. Это гениальный рассказ о Париже, в котором с тех пор ничего не изменилось — ну, кроме интересов трудящихся и самих трудящихся. Вся жизнь писателя и города проявилась в книге, как на снимке. Что за судьба — пристально смотреть на одно и ясно видеть другое, что за повернутое на 45 градусов сознание, как у многих людей его эпохи, что за любовь через боковой видоискатель.
Этот материал стал частью печатного журнала «ЗИМА. СТИХИИ». Приобрести выпуск с доставкой по всему миру можно в нашем магазине или на онлайн-платформе «Букинист». А еще больше увлекательной литературы вас ждет на виртуальных полках ZIMA Shop.
Загрузка ...