Дэвид Хокни. Последний летописец счастливых мгновений

Картины Дэвида Хокни, когда они собраны вместе в одном пространстве, — всегда даже не горсть, а какой-то склад витаминов на все случаи жизни. Дело не только в цвете, которым всегда был славен эксцентричный англичанин. А в каком-то вирусе счастья, который он вывел в своем далеком и мрачноватом послевоенном детстве. Маргарин по карточкам, скупой рацион, на ужин — брюква, мясо раз в месяц, по вечерам — радио, Боже храни Короля! Хокни еще застал Георга VI. От этого времени сохранился портрет его отца в черном парадном костюме. Наверное, так бы Хокни и рисовал дальше своих негламурных соотечественников, если бы его не потянуло на другой континент, на другие широты, к другому солнцу и свету.  

Калифорния. Вместо британского сарказма и иронии — американское благодушие. Вместо вечного сплина и тумана — вечное калифорнийское лето. Вместо грелок на ночь и чадящих каминов — бирюзовые бассейны и обожженные солнцем величественные каньоны. И все это воссияло и заиграло новыми красками, новым светом.

Где-то совсем рядом страдал и мучился, как от зубной боли, Фрэнсис Бэкон, топивший свою депрессию и зависимости в черных квадратах своих полотен. Протухали горы живого мяса на эпических картинах Люсьена Фрейда. А у Хокни — рассветы, закаты, чистейшие ливни, бесконечное цветение садов, сотни букетов, наивных и прелестных, словно сочиненных Элизой Дулиттл уже после того, как она повысила свою квалификацию у доктора Хиггинса и, как и планировала, обзавелась собственной лавкой.  

Он обожал писать цветы. При этом ни один букет не повторяется. Как, впрочем, и портреты людей. Хокни поразительно схватывал состояние ленивой расслабленности. Любил подробно рисовать одежду. По его полотнам легко проследить, как менялись стиль и мода. Но еще проще увидеть смену времен года, незаметную постепенность перехода от цветения к увяданию, от зарождения жизни к ее угасанию. Его пейзажи — это всегда философские притчи и поэмы. Например, дорога на Йорк, написанная им по просьбе его умирающего друга Джонатана Сильвера. Эти кровавые-красные крыши на звонком зеленом фоне. И серый асфальт пустой дороги, размеченной пополам. Кстати, именно галеристу Сильверу принадлежала идея вернуть Хокни обратно на остров. Мол, хватит нежиться на пляжах Санта-Моники, пора поискать другие источники вдохновения. 

Впрочем, тогда имелась и более весомая причина — тяжело заболела мать художника. Но вы никогда не догадаетесь по его полотнам конца 90-х годов о его тайных драмах, печалях или крушениях, которых на самом деле тоже хватало с избытком…

Хокни — отчаянный трудоголик, заядлый курильщик, страстный меломан и любитель классической оперы. Сроду никогда ни на что не жаловался, ни на что не сетовал, даже на свою немощь и ветхость. Жизнь может быть окрашена в черные тона, но его искусство — никогда. Порой он делал многозначительные заявления, которые становились мемами или эффектными неоновыми инсталляциями. Одна из них красовалась прошлой весной и летом прямо на фасаде LV Foundation: “Do remember they can’t cancel the spring” («Запомни, они не смогут отменить весну»). А на самой выставке вдруг на нескольких экранах одновременно вспыхивало уже по-французски: «На солнце и на смерть нельзя смотреть бесконечно». 

Поразительно, как художнику, сформировавшемуся под влиянием классиков-модернистов, прошедшему через все искушения поп-арта, отлично освоившему новейшие компьютерные технологии (с 2011 года Хокни не расставался с айпадом и предпочитал рисовать исключительно там), — как ему до конца удалось сохранить лучезарность и безмятежность десятилетнего ребенка.  

Все творчество Хокни — это прямое опровержение известного изречения: «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Старость в лице Дэвида Хокни очень даже могла: необъятные композиции, шпалерная развеска, покрывающая бесконечный метраж LV плотным цветным ковром. Я видел, как он весело разъезжал в своем инвалидном кресле по экспозиции, как по своему саду в Нормандии, как пыхтел неизменным Кэмелом. Норма Хокни — пачка в день. Твидовая кепочка в клетку и фирменные очки в цветной круглой оправе, которые носил комик немых фильмов Гарольд Ллойд. Он выбрал для себя имидж британского эксцентрика — немного фрик, немного профессор в отставке, немного сельский житель. И каждый день как подарок. И каждая картина как поздравительная открытка. Ниоткуда с любовью. 

Впрочем, почему «ниоткуда»? Адрес известен — Нормандия. Дом, которому больше трехсот лет. Недалеко от деревеньки Беврон-ан-Ож, что в десяти милях к югу от Кабура, воспетого Марселем Прустом под именем Бальбек. 

Собственно, и сам Дэвид Хокни — это Пруст в живописи. Последний летописец счастливых мгновений. Он их написал, срежиссировал, прожил, не упустив ни одного.

Мы навсегда запомним Театральный грот на последнем этаже LV Fondation, где под музыку Моцарта, Стравинского, Верди, Вагнера, Малера в 3D-проекции проплывали красочные видения, прощание с Великой эпохой европейской культуры, поставленное Хокни как некий парад-алле. Все пройдет, отцветет, угаснет, а эта музыка останется. В это он истово верил. Поверим и мы.