Женщина-миф Фрида Кало. Фридамания как болезнь

В отличие от самых расхожих изобразительных «икон», которые смотрятся на сумках, платках, брелках и кошельках едва ли не более уместно чем на музейных сценах, Фрида Кало стала иконой не через какую-нибудь свою картину, а сама по себе. Пока толпы становятся в ряд перед «Джокондой», такие же толпы закупают обручи с цветами, рисуют себе монобровь, примеряют на себя традиционные мексиканские украшения и орнаменты или транслируют образ мексиканской дивы другим доступным им способом. Репродуцируется не ее искусство, а она сама. Такое в двадцатом веке удалось еще только двум художникам — Сальвадору Дали и Энди Уорхолу, и, надо признать, они оба сделали для этого куда больше, чем Фрида. Она до становления законов поп-культуры просто не дожила.

Но поп-звездой тем не менее стала. И тут сработал механизм куда более сложный, чем у Дали и Уорхола. Она восстала из почти-небытия ровно тогда, когда появилась потребность в подобной фигуре, в 1970-х: женщина-художник, самостоятельная даже на фоне ярких мужчин, с независимыми идеями, узнаваемая с одного взгляда, словом — икона феминистической истории искусств. Сколько ни перебирай сегодня олимпийский список героинь этого направления, одна лишь Марина Абрамович способна устоять рядом. Но Абрамович живет в мире, где всему уже нашли свое название. А к Кало «нужные» ярлыки прилепляют по ходу дела. Вот и в Лондоне смотрят на нее через линзы феминизма, деколониализма, квир-идентичности, опыта инвалидности… Список можно продолжить — реальный человек давно уже стал чистой воды мифом, объектом подлинного культа.

Культ этот феноменален и алогичен, но вот уже более пяти десятилетий становится только сильнее. У этого явления даже есть свое название — «калоизм», тьмы и тьмы поклонников маленькой мексиканской дивы со сросшимися бровями и плохо сросшимися костями гордо носят имя «калоисты», но по силе влияния ее мифа на людские умы впору назвать всё это «фриддизм» и изучать как психотерапевтический прием. Потому что это прежде всего история о жизни через абсолютное «не могу».

Биография Фриды Кало растиражирована донельзя. Такая уж это биография: венгерско-еврейско-мексиканско-индейские корни, папина дочка, выкормленная не матерью, но нянькой, повсюду таскавшаяся за отцом-фотографом. В семь лет — полиомиелит, год лежания дома и «сухая нога» на всю жизнь. Это мешало танцевать, но не мешало верховодить мальчишками в школе и даже стать главой школьной банды. В 15 лет она начала изучать медицину, но эти занятия были прерваны уже очередной в ее жизни трагедией: автобус, в котором она ехала, столкнулся с трамваем, и ее тело было проткнуто железным прутом. 11 переломов на искореженной ноге, повреждения позвоночника, ребер, костей и органов таза. Всего она перенесла 32 операции, от хронических болей приходилось спасаться спиртным, наркотиками, буйными празднествами, любовью и искусством. Но главной трагедией своей жизни она считала свою главную любовь и мужа. «В моей жизни было две аварии: одна — когда автобус врезался в трамвай, другая — это Диего». Собственно, почти все искусство Кало именно об этом — о телесной и душевной боли.

Диего Риверу она встретила еще в школе: он расписывал стену. Огромный, толстый, всклокоченный мужик с выпученными глазами на 25 лет старше стал ее мужем и наваждением. Они разводились и сходились, спали с кем попало, объездили весь мир, боролись за права бедных и писали картины, на которых изображали друг друга.

Только пока Ривера писал Фриду в виде бойца коммунистической партии, Кало писала бесконечный рассказ о себе и о нем. Писала так, как никто еще до нее: очень физиологично, очень жестко, грубо и даже цинично. Шутить со смертью было в стиле Фриды Кало. Собственно, она сама об этом сказала: «наиболее смешная вещь в мире — это трагедия». Свои трагедии она подробно описала в картинах: те самые автобус и трамвай, нерожденный ребенок, измены Диего, ампутация ноги, прикованность к кровати, больные органы, стальной штырь вместо позвоночника, реки крови во время выкидыша, фигура смерти рядом с постелью, постепенное врастание в родную землю, вплоть до будущих собственных похорон.

Эта пролежавшая чуть ли не половину своей жизни в постели женщина знала толк в темных сторонах жизни и умела превратить их в предмет восхищения и веселья. Последняя прижизненная выставка Кало прошла в Мехико за год до ее смерти. К этому времени она уже не могла ходить — ей ампутировали ногу, не могла рисовать — у нее дрожали руки, страдала от депрессии. Однако на вернисаже она появилась в машине скорой помощи с мигалкой и сиреной. На носилках она была внесена в зал, где принимала поздравления, пила шампанское и шутила с посетителями.

Фрида готовила себя для большого мифа: безумное количество автопортретов, транслирующих один и тот же визуальный образ: цветы в волосах, черная монобровь, усики, сдвиг очевидной вроде бы женственности в оборках и кружеве в сторону суровой маскулинности строгого взгляда и подчеркнутой способности управлять собой в предлагаемых обстоятельствах. Она как бы продиктовала нам составляющие своего будущего культа, вплоть до родившегося лет через 60 после ее смерти деколониального дискурса (традиционные наряды и орнаменты ацтеков или индейцев Теуана). В этой готовности стать когда-нибудь мифом и заключается главная особенность ее искусства. Картины Кало — это всегда развернутый нарратив, рассказ, чтение которого зависит от степени владения материалом у зрителя, но всегда «читается» больше чем просто «смотрится». Недаром в ее картинах так часто встречается текст, и совсем не тот текст, который как знак текста у кубистов, а прямое высказывание, история: «Фрида опять не верит Диего, но берет силы в своем прошлом и в тех, кто к ней привязан». Ни добавить, ни убавить.

В наиболее «многословных» ее полотнах перед нами разворачивается чуть ли не живописный психоанализ, и это очень соблазнительно для зрителя. Но не менее соблазнителен он был и для многочисленных поклонников Кало среди современников. Ее живопись нравилась многим (от Пикассо до Пикабиа и Тцара), ее часто выставляли и при жизни, все время пытались куда-то причислить, как-то неловко сочиняя ей художественные ниши («примитивный авангардизм», «авангардный примитивизм»), но она не очень поддавалась. Характерный разговор состоялся между Кало и приехавшим в 1939 году в Новый Свет отцом сюрреализма Андре Бретоном:

— Сознайтесь, вы ведь все-таки сюрреалистка?
— А что это такое?
— Ну то есть вы полностью подпадаете под мое определение.
— Я ни под кого не подпадаю. В том числе и под ваше определение. Я выбираю сама.
— Тогда я вас окрещаю сюрреалисткой поневоле, по вашему незнанию.

Каждый остался при своем. Сюрреализм от нового имени мог бы выиграть, Кало — вряд ли. Конечно, никаким сюрреализмом тут и не пахло. Пока сюрреалисты вынимали на свет божий свои сны и галлюцинации, Фрида писала свою реальность.

При жизни ее так никуда и не приписали. Ее зрителю это оказалось тоже не нужно. Мифом Фриды Кало люди лечат свои собственные раны. Чем больше проходит времени со дня смерти Фриды Кало, тем больше на свете ее поклонников. Ее любят геи и лесбиянки за открытый бисексуализм; любят коммунисты за ее коммунистического мужа Диего Риверу и за ее собственное членство в коммунистической партии; любят троцкисты за любовь к ней Троцкого; любят феминистки за то, что она — одна из первых женщин-художниц, возведшая свое женское начало на пьедестал своей живописи; любят писатели, сценаристы и режиссеры как неиссякаемый сюжет для собственных художественных фантазий; любят, наконец, «калоисты», возведшие Кало в ранг своей богини, совершающие паломничество в Мексику, чтобы пройти через знаменитый Синий дом Кало и Риверы. Эти последние любят ее просто так: за то, что она была такой, какой была.

Пожалуй, никому из художников ХХ века не удалось заслужить такой любви. Славы, почестей, гонораров — да, а любви — нет. Даже самым отъявленным игрокам на публику, Сальвадору Дали и Пабло Пикассо, не удалось догнать эту маленькую мексиканку, которой по большому счету не было дела ни до кого, кроме самой себя и своих любимых. В этой-то частной жизни, похоже, и скрывается секрет культа Кало. Летний Лондон покроется оммажами Фриде и вне стен Тейт модерн: программа «За пределами границ», по замыслу кураторов, «позиционирует Фриду как художницу для Лондона XXI века». Огромными фресками будут покрыты разные городские поверхности, и именно там раскроется ее абсолютно универсальная «уникальность», способная дать материал почти любой новомодной идее. Однако к искусству Фриды Кало, а также к ее способности создавать персональную мифологию это вряд ли что-то добавит.

История Фриды Кало мелодраматична, трагична и комедийна одновременно — такой ее сделала судьба, такой ее отретушировала сама Фрида. И даже новейшие открытия как будто запрограммированы ею самой. Так, спустя почти 50 лет ее делающие немалый бизнес на изделиях с коммерческой маркой «Фрида Кало» родственники выпустили книгу, в которой открыли «семейную тайну»: Диего Ривера помог своей умирающей жене уйти из жизни. В другом случае это стало бы сенсацией, но только не с Фридой Кало: своей жизнью она управляла как никто другой.

Выставка FRIDA: THE MAKING OF AN ICON пройдет в Tate Modern с 25 июня по 3 января 2027 года. Билеты и полная программа мероприятий — на сайте галереи.