Кирилл Сафонов — о спектакле Delirium с Хаматовой и Бурковским

Есть времена, когда театр абсурда перестаёт быть театром абсурда — и становится почти документальным жанром.

Когда вокруг войны, страх, новости, от которых уже не хватает внутреннего словаря, когда мир ведёт себя так, будто окончательно сошёл с ума, пьесы Эжена Ионеско вдруг начинают звучать буквально как стенограмма сегодняшнего дня. Именно это происходит в спектакле DELIRIUM, вдохновленном пьесой Ионеско «Бред вдвоем», который в Бостоне играют Чулпан Хаматова и Андрей Бурковский.

Сначала кажется, что перед нами яркая буффонада: почти цирк, почти фарс. Двое людей спорят о полной ерунде, пока за стеной рушится мир. Улитка, черепаха, раздражение, ревность, быт, нелепость, смешные движения, странные разговоры. А потом постепенно понимаешь: в этом и есть ужас. Пока снаружи война, человек всё равно продолжает цепляться за мелочи: за обиды, привычные споры, смешное «ты опять не так сказал». По сути, за иллюзию, что если сейчас договорить эту глупость, то реальность ещё можно удержать.

И за абсурдом проступает очень простая вещь: человек во время катастрофы остаётся человеком. Нелепым, упрямым, смешным, эгоистичным, любящим, испуганным. Он может спорить о черепахе, когда рядом взрывы. Может поправлять парик, когда надо бежать. Может злиться не на войну, а на того, кто стоит рядом. Потому что на войну злиться слишком страшно.

Спектакль на английском языке, и американская пресса приняла его хорошо. Не как эмигрантское событие «для своих», а как полноценную бостонскую театральную премьеру. Theater Mirror назвал Хаматову и Бурковского extraordinary performers, актёрами, от которых невозможно отвести взгляд.

В начале спектакля есть почти физическое ощущение, что они вот-вот достанут из кармана красные клоунские носы и наденут их прямо на наших глазах, и всё станет простым и понятным. Но нет: резкие движения, гротескные реакции, нелепая бытовая ярость, этот странный человеческий танец на краю провала. Кажется, ещё секунда — и сцена окончательно превратится в цирк. 

Но не превращается. Потому что за внешней буффонадой у обоих актёров есть точный внутренне простроенный нерв.

Андрей Бурковский играет не только словом и интонацией. В какой-то момент его физическая точность, нерв, акробатическая способность проходить через обрушение и оставаться живым, начинают восприниматься как последняя несущая конструкция этого распадающегося пространства. Последняя надежда. Она не остановит катастрофу, но сможет удержать человека рядом. 

Удержать паузу. Удержать дыхание. 

То самое редкое дыхание, которое порхает рядом, и это — Чулпан. Ранимая, смешная, яростная, капризная, детская, взрослая, испуганная, беззащитная и одновременно невероятно сильная.

Её актёрская игра может измениться за секунду. Только что перед тобой маска лицедея, и вдруг эта маска исчезает без какого-либо перехода. Просто в следующем взгляде перед тобой уже глаза, полные слёз. И эти глаза смотрят не из «сцены» и не из роли, а откуда-то из такой глубины, куда зрителю не очень хочется заглядывать, потому что там слишком много правды.

И к финалу спектакля уже неважно, о чём именно они спорили — о рыбке или праве на последнюю глупость. Важно другое: перед нами два человека, которые остались друг у друга, когда всё остальное исчезло.

Версия текста для сайта «Зима».