Загрузка ...
Россияне очень любят рассуждать об отсутствии в России гражданского общества. Дескать, нет гражданского общества — отсюда и все беды. И спорят до хрипоты, а главный аргумент в этих спорах — рабское сознание россиян. Помилуйте, да какое же рабское, если русский человек готов до кровавых мозолей в глотке отстаивать свое мнение по любому вопросу? Как говорил протопоп Аввакум — «умру за единый азъ».
«Одиссея» Кристофера Нолана стала поводом к очередному ристалищу. Такой бойни в соцсетях не было давно, даже битва между сторонниками и ненавистниками Ксении Собчак на ее мифическом пути к президентскому креслу показалась разминкой по сравнению с боями за белый образ Елены Прекрасной и за уважительное отношение к тексту всем хорошо знакомого и любимого поэта из недавнего прошлого Гомера. Вряд ли есть смысл повторять все аргументы за и против чернокожей Елены — они грохотали так долго и так недавно, что до сих пор звенят в ушах. Второй раз за историю Елена Прекрасная стала поводом к войне — на сей раз, слава богу, виртуальной. Гомер оказался куда современнее и актуальнее, чем мы привыкли думать, считая его гекзаметр преданьем старины глубокой.
Черное и белое: стенка на стенку
Не углубляясь в суть отгремевших споров, хочется лишь подвести краткий итог. Их видится два. Первый: непонимание подавляющим большинством комментаторов алгоритмов искусства в принципе, отказ художнику в создании собственного мифа, даже на основе другого мифа, то есть мифа в квадрате. Вроде все понимают, что искусство — всегда фантазия, но одновременно хотят, чтобы «было похоже», чтобы «как в жизни». Вроде «Утра в сосновом лесу». Заскорузлую и часто стыдливо скрываемую любовь к соцреализму, похоже, не вытравить еще долго. Второй вывод: непонимание базовых терминов. В представлении огромного количества людей расизм — это уверенность в том, что одна раса выше другой.
Вовсе нет, расизм — это в том числе и «я не расист, но зачем брать чернокожую актрису, если есть белые?» Остается добавить «у меня и чернокожий друг есть», употребив при этом неэтичное n-word. Это примерно как «я не гомофоб, но зачем они выпячивают свою ориентацию и устраивают гей-парады?». Хочется спросить радетелей чистоты цвета в кино: вас только цвет кожи в кино не устраивает? Все остальные условности — без вопросов? У Ларса фон Триера в «Догвилле» нарисованная на полу собачья миска и цепь — ничего, правда? Так ведь часто бывает в жизни, что собаку сажают на нарисованную цепь и кормят из нарисованной миски? Но у собаки нет расы, ей можно, да?
Расизм — это не обязательно «черные хуже белых» или «белые хуже черных». Расизм — это (в том числе) преувеличенное внимание к цвету кожи по сравнению с другими отличительными особенностями человека. Если из всего арсенала несоответствий вы выбираете цвет кожи — значит, вы стихийный расист, а никакой не борец за уважение к классике.
Многие отметили актуальность нолановской «Одиссеи». Большинство войн в своей основе бессмысленны — их начинают лидеры со своими безумными амбициозными желаниями в царственных головах. Результатом становятся не только тысячи погибших за эти желания, но и тысячи выживших, навсегда покалеченных посттравматическим синдромом. Одиссей — один из них. Обратный путь Одиссея после войны на Итаку со всеми опасными приключениями — не что иное, как полный кошмара путь к самому себе. Он прошел испытания, но к себе не вернулся, хотя вроде бы и с семьей воссоединился, и царство вновь подчинил себе, перебив всех Пенелоповых женихов. Не зря примерно через 100–150 лет (точно никто сказать не может, но историки называют эту условную цифру) появилась поэма «Телегония», в которой Одиссея настигает быстрая смерть после его возвращения на Итаку, — говоря современным языком, что-то вроде сиквела к «Одиссее». Античных авторов живо интересовал вопрос: что же было с Одиссеем потом? Не верилось, что все у него пошло гладко. Тогда не было понятия «посттравматический синдром», но сам синдром существовал во все века. По крайней мере гомеровский герой вкусил его сполна.
Все мы немного Одиссеи
Да еще дал свое имя синдрому, который испанский ученый Хосеба Ачотеги назвал «синдромом Улисса». «Синдром Улисса» — одна из главных травм цивилизации ХХI века. Миллионы и миллионы людей покидают родину из-за войн, репрессий, изменения климата, экономических трудностей. Они хотят найти себя новых в новом месте. И не могут — вдруг оказывается, что ностальгия и технические сложности вхождения в новую реальность — далеко не самое сильное испытание. Гораздо страшнее потеря повседневности — запахов, звука трамвая за окном, привычки каждое утро, проснувшись, видеть один и тот же пейзаж, ссор соседей за стеной… Это тоже часть ностальгии, просто, уезжая, человек не знает, насколько болезненной окажется потеря этой повседневности.
Эмигрант лихорадочно ищет себя в новом мире, подсознательно надеясь в новых условиях вернуться к себе прежнему. И долго не может понять, что возврата к себе прежнему не будет — он изменился навсегда, изменилась сама структура его личности. Одиссей колесил по миру десять лет и пытался вернуться не только к Пенелопе и Телемаху — он пытался вернуться к себе самому. А вернувшись, обнаружил, что того дома, какой он оставил, больше нет. Даже верная Пенелопа уже не та — все эти годы ей пришлось управлять Итакой, и из воплощения женственности она превратилась в жесткую главу государства. И его прежнего нет, хотя он проделал такой долгий путь, пытаясь найти себя прежнего. Не зря Нолан распоряжается судьбой Одиссея — по-своему показав, что возврата к себе нет. Тот, прежний, Одиссей умер.
Если брать в масштабах Истории, то со времен Одиссея прошло совсем не много времени. Мало что изменилось — только скорости и масштабы. Современные Улиссы-эмигранты, уходя в долгое «плавание», на самом деле проходят тот же путь, что прошел Одиссей. Троя: катастрофа, после которой прежней жизни не будет. Море: стихия без берегов, незнакомая, неведомая. Острова: короткие моменты надежды. Итака: обретение себя (или не обретение — тут по-всякому случается).
На этом пути мы, отправившиеся в новую жизнь, мечтая найти в ней старую, как и Одиссей, то и дело натыкаемся на подводные камни. Попав в страну киконов, Одиссей по старой привычке разносит ее. Война закончилась, живи в мире, но в Одиссее еще жив жестокий воин. Так и современные Улиссы — старая жизнь кончилась, но они еще цепляются за нее, не в силах расстаться. Лотофаги — соблазн забыть прошлое, потому что помнить — больно. Но мало кому, как Одиссею, удается избежать этого соблазна. Он идет к себе, а «я» без прошлого не существует. Полифем — отличный пример того, как, оказавшись в непонятном месте, ты пытаешься отказаться от собственной идентичности. «Меня зовут Никто», — заявляет гомеровский герой, чем и спасается.
Многие, оказавшись в чужой стране, начинают метаться между двумя идентичностями — старой и новой. Эта тема сейчас часто встречается в кино — вспомнить хоть «Варенье из бабочек» Кантемира Балагова. Большинство все же прибивается к новой, но многие так и мечутся до конца дней. С Цирцеей и вовсе все прозрачно: она превращает людей в свиней, оставляя им человеческий разум, и это один из печальнейших моментов для любого Улисса, когда все силы уходят на выживание, на добывание лишней копейки, чтобы прокормить семью. Уходит субъектность — ты больше не профессор, не инженер, не учитель — ты мигрант. Люди, и без того угнетенные потерей привычной жизни, перестают читать, ходить в театр, рефлексировать — на это нет ни сил, ни времени. И не упрекнешь ведь…
В нолановской «Одиссее» нет эпизода с феаками, веселым народом, первыми, с кем герою не надо сражаться, первыми, кто просто хочет выслушать историю прибившегося к ним человека, и единственными, кому он интересен. Почти каждый современный Улисс ищет своего феака, и обычно им оказывается местный психотерапевт. Почему Нолан упустил этот эпизод — не очень понятно. Возможно, потому, что феаки — самые благопристойные персонажи гомеровской «Одиссеи», герой просто сидит у них, ведет свой рассказ, иногда плачет по ходу дела. Словом, никакого экшна. Не лезут феаки в блокбастер.
«Нельзя унести родину на подошвах своих сапог», — якобы сказал Дантон. Многие из нас, уехавших, не следуют завету Дантона — пытаются устроить свой новый дом похожим на старый, верят, что можно сохранить себя прежним, с неожиданным, не замеченным раньше рвением начинают интересоваться новостями из дома. Хотя нынешние эмигранты все же меньше поражены синдромом Улисса, чем первая и вторая волна эмиграции, — есть верные помощники в виде интернета и самолетов.
Возвращаясь к Гомеру и Нолану. Думается, Гомер — это больше про память, Нолан — про ПТСР и возвращение к себе. А если их соединить и перемешать — получится про сегодняшнее великое переселение народов.
