Загрузка ...
Под обложкой «Номера дома» — 24 автора. Как очень известные, так и дебютанты, как прозаики, так и журналисты, эссеисты, критики и люди, для которых художественный текст — в новинку. Тут и поэт Елена Фанайлова, и автор нашумевшей книги «Руки женщин моей семьи были не для письма» Егана Джаббарова, и Олег Кашин, и Евгений Бабушкин. Составителем этой книги стала кинокритик Зинаида Пронченко.
Во вступительном слове Пронченко иронически предупреждает читателя о последующем «эмигрантском нытье об оставшейся в прошлом России» — и даже сообщает, что она-то «не любила и загадочную душу, и отчий дом, ну то есть свою страну, с юных лет». Да и многим из писателей удалось соткать себе — из воспоминаний, фантазий, разных других ниточек — уже новый дом.
Неизвестно, какое задание было у авторов, но, рассказывая о России, некоторые из них перенимают ту же позу защиты, пусть и чуть аккуратнее. В попытке избежать «нытья» многие закрывают доступ чувствам вообще и пытаются обстоятельно объяснить самим себе и читателю, откуда берется эта самая тоска. Звучит много немецких терминов: Vaterland и Heimat. Vaterland — маскулинное отечество (и правда, так ли уж похожа Россия на ласковую мать?), Heimat — ласковое пространство дома.
Дом-родина, Heimat — это квартира, где я выросла, и та, где жила последние двадцать лет, моя школа, универ на Моховой, лавочки на бульварах, «Вкусвилл» на углу, каток в Парке Горького, Киевское шоссе по дороге на дачу, дома-пятистенки вдоль дорог, обочины, где бабульки осенью ведрами продают яблоки и картошку, туман на поле за домом в деревне, стук дятла по сосне на рассвете, силуэт кота в окне, когда вечером спешишь к нему с работы наискосок по двору.
Но это дом-оборотень. Он убьет меня, как только я к нему приближусь. Этот дом как Кронос, пожирающий своих детей.
Ксения Лученко «За лесами, за морями»
И другие слова — из нового лексикона. Например, das Unheimliche — «зловещее, переставшее быть домом». Heimweh — болезнь-тоска по дому. Sehnsucht — снова тоска. Heimatlos — отсутствие родины. Heimkunft — возвращение на родину. Всё это — в текстах самых разных авторов, будто они сговорились.
Но вряд ли они сговаривались — вот в чем штука. Писатели призывают Хайдеггера, Фрейда, Кафку, Целана, чтобы те объяснили, как устроено то самое чувство и, главное, как от него избавиться.
Рассуждения эти в высшей степени интересны — и любопытнее всего, пожалуй, Полина Аронсон с ее текстом о платформе обмена домами на время отпуска: о том, как ее вновь обретенный берлинский дом превращается в продукт и как всё индивидуальное — картины, фотографии, безделушки — мешает ему быть таковым. В числе прочего она вспоминает фильм «Ирония судьбы» и то, как идентичные квартиры Жени и Нади превращаются в некое общее коммунальное место, перестают быть интимными.
В целом авторы остаются каждый в рамках своего жанра — и это работает на общее впечатление. Антон Долин так или иначе говорит о кино — в частности, о блестящем фильме режиссера Оливейры. Елена Костюченко пишет иносказательный страшный репортаж, будто составленный из ее предыдущих текстов о России. Николай В. Кононов — полудокументальный рассказ о сосуществовании мира контрактников, инвалидов, войны — и благополучных игр в модный падел, мастеров по ноготочкам, красивых сториз модного Берлина.
Их тексты можно принять за попытку «заболтать событие», заговорить тоску, не сказать прямо того, что читается между строк, и, перефразируя слова из эссе Антона Долина, не уходить в автофикшн, то есть письмо о самом себе. Будто в этом есть нечто постыдное — да и скучно, верно, читателю будет изучать одни и те же, как пишет Зинаида Пронченко, «пушистый снег и меланхоличные рябины». Не все и хотят выворачивать свои антресоли потаенных воспоминаний, закрома дома внутри головы. Интеллектуализация боли — симптоматичный прием, и его нельзя осуждать.
При этом действительно удивляет фантаст Дмитрий Глуховский, который вдруг без ложного стыда обнажается и рассказывает, как проводил детские райские годы в крошечном городке, а потом уже взрослым мечтал выкупить этот самый дом деда и бабки, купить мечту. И конечно, когда представилась такая возможность, вдруг отказался.
Можно было, получается, сразу забрать себе это все. И стены, и полы, и икону, и поваренка, и окна с изображением вместе, и сарай с нужником, и чердак со старым патефоном и выцветшими фотоснимками, и подпол с соленьями, и люстру ту самую, с болтающимися пластмассовыми хрусталинками, и все вообще — кроме бабушки и кроме дедушки, кроме огромности микромира, кроме небесных столпов, кроме бесов и духов, кроме запаха «Звездочки» и пирогов, кроме азбуки Морзе вспышками фонарика, кроме азарта от строительства снежной крепости в огороде, кроме той самой собаки и той самой кошки, которые первые и которые с другими кошками и собаками не сольются никогда.
Дмитрий Глуховский «Дым»
Пожалуй, это один из лучших текстов сборника — идеальный в простоте и невинности, не стесняющийся ни «эмигрантского нытья», ни общего с читателем опыта. Ну у кого не было бабушек-дедушек в деревнях и маленьких городках? Кто не боялся выйти в сени после заката? И особенно хорошо — всё-таки Глуховский мастер саспенса — ухвачено ощущение индифферентного и не очень-то доброго пространства, которое смотрит на тебя тихой ночью в глухой России.
А впрочем, скучать по нему от этого не перестаешь. Да и вернуться никогда не выйдет: как замечают практически все авторы, и дом, и родина — это комплекс «место—время», а не только место. Увы.
Есть еще два очень ярких текста — рассказ Дмитрия Быкова и пьеса Владимира Сорокина.
Дмитрий Быков называет свой текст «Фантазией в советском стиле». Мировая звезда, шведский режиссер Борг (намеки очень прозрачные) приезжает на кинофестиваль в Москву, где муза его начинает спать с неким Началкиным. Борг соглашается уступить воле женщины (существа из alien world) и приезжает в очень русский дом поговорить — и его воротит от того, как тут душно, пыльно, всего много. Началкин в ответ проклинает их обоих и их мир светлой бежевой «Икеи» — и их картонное понимание русского и русской души.
Они начитались Достоевского и думают, наверное, что у русских так принято. А у русских принято серьезно относиться к серьезным вещам — войне, семье. Измена родине — серьезно, измена супругу — чушь, если тебе изменила жена, радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству! Милый, милый Чехов, он один все понимал, а он один понимал, как ставить Чехова. Чехов любил слово «тараканить». Для русских это — тараканить, а любят они лес, тихую теплую реку, стук далекого поезда за лесом, рыжую полосу заката над снежной равниной, усадебный дом, долгий завтрак.
Дмитрий Быков «Дом, где разбиваются сердца»
Во вступлении нам намекают, что Началкин «впал в ничтожество», — но, кажется, речь не о том. Дмитрий Быков всегда изумительно чередует иронию с тем, что он хочет сказать вполне серьезно, — и умеет оформить это в самые точные слова.
Наконец, завершает сборник пьеса Владимира Сорокина «Фиолетовый снег». В фильме «Небеса обетованные» в день, когда пошел фиолетовый снег, всех этих несчастных забрали на небеса — не то инопланетяне, не то какая другая сила. У Сорокина — другая метафора, но схожая.
Пятеро героев застряли в доме, потому что за окном которую неделю идет небывалый снегопад — не выбраться. Свет и небо видны только из мансарды, внизу — своеобразный темный бункер. Они доедают собачий корм (потому что всё остальное кончилось), топят печь книгами и маются от тоски и невыносимости самих себя в этом закрытом пространстве. Но люди они богемные и развлекают себя игрой на виолончели, пением, играми. Правда, не очень-то весело.
Этот текст не написан специально для сборника: как оперное либретто «Фиолетовый снег» вошел в сборник «Триумф времени и бесчувствия» 2018 года, в Берлине по нему ставили оперу. Что важно: иначе снежную стену вокруг дома легко прочесть как метафору нынешней войны, бесконечного февраля. Таких текстов тоже много. Да и… то было бы слишком просто для Сорокина.
Сидеть в снегу по уши, есть запеканку из собачьего корма и делать вид, что всё нормально, даже песни петь, — это, конечно, сатира. Пассивно ждать. Сорокин, как всегда, возвышается над нами, посмеивается — будто он не один из нас. Что, наверное, правда.
Впрочем, и снег, и музыку, и смерть хозяина дома — всё можно интерпретировать по-своему. Мы знаем только из финала, что отчаяние узников сменяется безумием — или освобождением, когда проклятого снегопада можно больше не бояться и, наконец, видны звёзды.
Так что к чертям «Илиаду» с «Одиссеей». Третий борхесовский сюжет — о поиске. Значит, «Энеида». <…> Самый пронзительный момент поэмы наступает на Сицилии: троянки сжигают собственные корабли. Нет больше сил никуда плыть, осядем здесь? Силы и вправду на исходе. Но путь продолжается. Между Сциллой и Харибдой — к неведомому берегу, который придется назначить новой родиной (оксюморон).
Антон Долин «…И корабль горит»
Сборник «Номер дома» можно купить на сайте издательства Vidim Books.
