Загрузка ...
За стол Ульяна вернулась вся взвинченная. Вроде и выбила себе отсрочку, а все равно. Это все быстро закручивалось, быстрей, чем хотелось бы, а впереди было такое время, где ни себя жалеть уже нельзя будет, и никого.
Положила руки на стол, а они прыгают. Убрала на колени.
Дядя Максим вернулся с улицы с бесполезным шампанским; хоть вроде как успел продышаться, остыл, а разговор все равно не клеился. Слышно было, как лязгают ножи по фарфору. Дома, когда ссора, Ульяна под телевизор ела, чтобы тишина так в уши сильно не лезла, а тут и телевизор был под запретом. На хера и покупали тогда.
Только тетя Марина все поглядывала на Ульяну многозначительно и тихо улыбалась: мол, вот какой у нас с тобой от него секрет. Но от разговора с Сашиной матерью эта струнка, на которой в Ульяне можно было поиграть, а та тихо пела, натянулась чересчур и звенела теперь слишком высоко и угрожающе. Ульяна уже слышала это в себе, а тетя Марина пока что не слышала.
Искромсали и перетерли зубами весь салат, настала очередь рыбы. Опять руки в варежки, опять из духовки, как из пекла, дохнуло — тетя Марина выложила аккуратно окуней, запахло розмарином. Стали разбирать рыбу на кости и волокна. Два бокала с пузырьками стояли нетронутые, только дядя Максим себе подливал. И чем больше подливал, тем больше пузырилось в нем какое-то говно. Это видно было — тик выдавал. Но нос поморщит, то рот скривит, то прищурится. Нет, не закончил еще выступать, поняла Ульяна.
— А за что мы еще не пили? — сказал он.
— За Сашино здоровье, — твердо ответила ему она.
— Ну давай, давай за Сашино здоровье.
Ульяна подняла бокал, пригубила. Тетя Марина тоже, осторожно — и предупредительно на мужа так краем глаза, раз. Дядя Максим большой глоток сделал, не пожалел. Потом постучал по стеклу ногтем: зазвенело очень высоко и тонко.
— Ты же была у него? Что говорит?
— Да чего ему говорить? Привыкает. Думает, че дальше. Уже хорошо.
— Хорошо?
— Ну а че. В его-то положении.
— А он… Ну… Рефлексирует вообще? Думает, как он в этом положении оказался?
— Максим, — вклинилась тетя Марина.
— Да не, все ок, теть Марин.
— Максим, человеку пришла повестка. Что тут можно рефлексировать? Деваться некуда, встал и пошел. Опять ты с нашей колокольни…
Дядя Максим еще больше глоток сделал, подавился пузырями, сморщился. На жену он не хотел обращать внимания. Хотел дальше Ульяну ковырять, хотел ее тоже — на кости и волокна.
— А как мы все в этом положении оказались? Ну он ладно, а ты?
— Что я?
— Ну вот ты думаешь, как и почему мы тут все, в этой точке?
— «Мы» — это кто?
— Максим.
— Мы — это ты, он, я, Марина. Все мы. Как это так получилось?
— Вы, может, прямо уже скажете?
Ульяна отложила нож, отодвинулась от рыбы, от которой чуть-чуть только успела отъесть.
— Ульяш, не надо. Тебе не нужно…
— То есть никакой вообще рефлексии.
— Чисто по нолям, — нагло глядя дяде в глаза, сказала Ульяна.
Если надо вашу рыбку вместе с наставлениями кушать, то на х…
Документы готовы все, завтра будет у нее свадьба в бэушной фате, зарегистрируют отношения, начнется все другое, там уже никто не будет ей морали читать, уму учить — и там Ульяна будет у жизни не в гостях, а сама себе хозяйка.
Дядя тоже сложил прибор.
— Я просто поражаюсь, если честно. Вот у тебя забирают твоего молодого человека. Забирают, возможно, на смерть, под каким-то совершенно бредовым, завиральным поводом.
— Максим! Остановись, не порти всем ужин!
— Мариночка, неужели ты считаешь, что этот великолепный ужин так легко испортить?
— Я тебя прошу…
— А я прошу тебя! Можно я хотя бы у себя дома буду называть черное черным, а белое белым? На работе — молчи, на улице — молчи! Можно дома-то хотя бы не бояться правду говорить? Дома это не «СВО» называть буду, а войной — можно?
Ульяна ухмыльнулась.
— А что вы на улице-то молчите? Вы не молчите.
— А ты что молчишь? Вот у тебя парня твоего забрали! Как крепостного просто схватили, и все! Ломают и ему, и тебе всю жизнь. Просто берут человека и через мясорубку пропускают. И мало того, что пропускают его самого, еще и превращают его в орудие… Ладно. Нет, не ладно! В орудие убийства. И вот неужели до сих пор ничего не становится ясно? Ну ты же неглупый, вроде бы, человек, Ульяночка!
Вот это, может, ее и добило. Затянула красная пленка дядю Максима. Была бы Ульяна прежняя, может быть, и потупилась бы, и стала себе дальше окуня кушать, белками и рыбьим жиром запасаться. Какая разница, потерпеть-то уже осталось! До завтра. Но та Ульяна, которая в Москву поездом с е…тыми солдатиками приехала, которая в госпиталь к Саше походила, была уже другая какая-то, нервная.
Ну ладно, че. Погостила — и хватит. Наклонила голову вбок и четко вбила:
— А че это он крепостной? Саша сам пошел.
Этого ее дядька совсем не ожидал. Учительское строгое выражение у него сдулось и сползло, что он там все пыжился. На́ тебе леща, распишись.
— В каком смысле?..
— Ну в каком, в каком? В прямом. Контракт подписал.
— Добровольцем? Это вот которые за деньги?
Он оглянулся на свою жену — ошалело. Та только губами шлепала, сама-то как рыба. Потрясла головой — я не знала, не знала, мол… Ну ничего, вот теперь и узнала. Сколько можно уже Ульяне это в себе держать? Хавайте.
— Ты же нам сказала, что он по повестке… Вы мне говорили, что он по повестке, по мобилизации!
Ульяна мигнула, но растерялась ненадолго.
— А при чем здесь деньги-то?
Дядя Максим все пытался управиться со своим лицом, но брыла у него тряслись, а глаза покраснели и слезились от с трудом удавливаемого бешенства.
— Да тут при всем деньги! Давай ты у нас не будешь теперь дурочку изображать невинную! Это сколько ему миллионов положено? Пять? Семь?
— А че вы считаете-то, дядь Максим? Ваши, что ли?
— Слава богу, что не мои…
— Ульяна! Я умоляю! Тебе нельзя нервничать…
А она не хотела, чтобы к ней сейчас с поблажками, со снисхождением. Она уже все, на арену вышла. В ней, сука, Хабиб проснулся.
— А как ты думаешь, Ульяночка, за что ему такие деньжищи платят? Пять миллионов рублей! Это за жизнь столько не заработать!
— Потому что рисковал этой жизнью, вот как раз и выходит.
— Да мало ли кто рискует! Вон рабочие на стройке лазят по верхотуре, рискуют! Им же столько не платят? Нет, не за это.
— А за что?
— А за то, Ульяночка, что он туда пошел убивать других людей, которые ничего ему плохого не сделали. Других живых людей, которые жили-были в своей стране, в своих домах, пошел убивать и мучить. Он же знает, что людей убивать плохо, что это грех, его же так воспитывали, нет? А там ведь такие же люди, как мы! Украинцы. Они на нашем языке говорят, у них имена такие же, такие же фамилии, как у нас. Дома такие же у них, мебель, ковры. И вот, чтобы он про это не думал, чтобы ему не страшно было их убивать и чтобы не стыдно, ему такие деньжищи дают. Пять миллионов! В «Газпроме» люди столько не получают! А знаешь, кто столько получает?
— Кто? Ну кто?
— Киллеры! Убийцы наемные!
И тут Ульянку разорвало совсем: вскочила и зыркнула сверху дяде глаза в глаза. Стул завалился, бокал упал, растеклось выветрившееся шампанское.
— Он туда не за это пошел! — крикнула она. — Вы его не знаете, а я знаю! Саша не убийца никакой! Он добрый! Он отзывчивый! Он туда пошел, потому что там людей наших обижали! Он за них туда пошел!
— За кого? За каких людей?
— За русских людей, за каких! Вы знаете вообще, с кем они там воюют? Они не с украинцами там воюют! Они там со всем Западом воюют! Вы про мясорубку, так вот это их, их в мясорубку-то! Простых украинцев! На наших пацанов кидают! Вы знаете, в каких условиях? Вот ему ноги отрезали, и что ему эти ваши миллионы?!
Тетя Марина спряталась в ладони, молчала. А дядя Максим встал тоже — стряхнул с себя эту всю свою ученость гребаную, все равно она на нем лопнула по швам — и просто орал
— Да он сам виноват, что отрезали, если поперся туда! Если за деньги, то идиот, и если по дури, то тоже идиот! Все! Не могу больше эту херню слушать!
— Он долг! Долг выполнял! Не можете понять, да? Конечно. Куда вам! Ладно. Приятного аппетита.
Вылетела пулей, кинулась в кровать. Лежала в мандраже, пульс, наверное, двести, сердце колошматило о ребра. Знала, что могла бы за собой оставить в этом споре решающее слово, и еле удержалась, чтобы не произнести его вслух. Потому что тогда б уже все стало совсем бесповоротно.
23 ноября мы встретимся с Дмитрием Глуховским в Лондоне, чтобы поговорить о его новом романе, о том, как литература помогает осмыслять происходящее вокруг и почему сегодня художественное слово вновь становится поводом для острых общественных дискуссий. Билеты на вечер доступны по ссылке.
Купить роман «Регистрация» в ZIMA Shop с доставкой по всему миру.
