Загрузка ...
На поклон к самому знаменитому произведению современной архитектуры ехать от Парижа примерно час. Можно внутренне подготовиться. Про Villa Savoye не только сто лет спорят, прекрасная она или ужасная. В русском языке даже не решили, как ее называть. Называют «Вилла Савой», в честь сосен савойских, что ли, хотя она и по всем правилам «Савуа». Ну пусть Савой, раз все привыкли.
Ле Корбюзье и его двоюродный брат Пьер Жаннере строили виллу с 1928 по 1931 год для супругов Пьера и Эжени Савуа. Заказчики мечтали получить загородный дом, где они могли бы проводить свободные дни и выходные. Что-то вроде дачи. Где-нибудь поблизости от Парижа.
Савуа занимались страховым бизнесом, они владели процветающей компанией Gras Savoye и были просвещенными богачами, любителями самого что ни на есть современного искусства, что и привело их прямо в лапы Ле Корбюзье. Но им пришлось держать гения за руки, даже страховщикам показалось, что смета строительства превышает их возможности. Архитекторы укоротили виллу на этаж, поджали служебные помещения, запихнули спальни на второй уровень вместо третьего, в конце концов, это не был дом для постоянной жизни, а игрушка на выходные. Чего нельзя было забыть, так это гараж и маленькую квартирку для шофера. В то время богатые люди на уик-энды ездили на своих автомобилях, а не летали на своих самолетах, поэтому вилла сразу задумывалась как место, где рядом с хозяевами могут находиться их любимые автомобили, так когда-то в усадьбу включали конюшни.
Уже в 1950-х, пока вилла была не мировым памятником, а руиной, её изрядно потеснили. В свое время Савуа купили в Пуасси семь гектаров, чтобы поставить дом на окруженную деревьями поляну с видом на долину Сены. С тех пор город оттяпал немалый кусок земли, построив на ней школу, хоть и названную в утешение именем Ле Корбюзье. И все же часть леса сохранилась, и к дому ты подходишь по лесной тропинке, удивляясь тому, как из-за стволов деревьев светит странная белая коробка. Вилла кажется космическим аппаратом инопланетян, приземлившимся на лесной поляне на опорах-колоннах. Ле Корбюзье, между прочим, этим гордился: «Дом положен на траву как предмет, чтобы ничего не повредить».
Здесь теперь музей, в котором лежат буклеты на всех архитектурных языках, включая и русский. Можно заказать экскурсию, можно просто побродить по комнатам. Это малая энциклопедия корбюзианской архитектуры и пяти ее принципов, приложенных к вилле с назидательной серьезностью.
Вот они, эти принципы. Здание стоит на колоннах, земля свободна: хочешь, ставь машину, хочешь, сажай газон. На плоской кровле — сад и солярий: сколько земли ты отнял у города, столько же и отдал. В-третьих, планировка свободна: легкие перегородки делят пространство между перекрытиями, опирающимися на колонны. В пределах наружных стен ты можешь как угодно организовывать и переорганизовывать свою жизнь. В-четвертых, свободен и фасад, поскольку стены не несут никакой нагрузки, а просто упаковывают внутреннее пространство. Наконец, ленточные окна тянутся во всю ширину стены.
Однако принципы принципами, а человек, провозгласивший, что «дом — это машина для жилья», собрал механизм, который изрядно барахлит, в котором очень неудобно жить, тесно, запутанно. Все самое главное сосредоточено вокруг террасы второго этажа, места, где принимали гостей. Открытая терраса отгорожена от пейзажа стенами с проемами для окон и с вырастающим из стены бетонным столом, как парадный зал под голубым небом. На террасу выходит главная комната дома, гостиная в восемьдесят с лишним метров. Она отделена от террасы гигантской сдвижной дверью из цельного стекла. Сейчас бы ее набрали из нескольких створок, но Корбюзье ради эффекта абсолютной прозрачности предпочел скользящее по рельсам стекло такой тяжести, что для его передвижения служит специальная лебедка. Трудно даже предположить, как изготовили и как доставили сюда эту прозрачную панель. Но эффект достигнут — терраса очевидно включается в пространство комнаты, именно здесь всегда снимают фильмы об удобстве и красоте дома.
Комнаты хозяев, сына и гостя (строго рассчитанная на одного гостя) вызывающе скромны. Хозяйская спальня граничит с главной ванной. Маленький бассейн, выложенный плиткой, объединен с изогнутой лежанкой, формы которой повторяют изгиб классической кушетки Ле Корбюзье. На потолке стеклянный фонарь, который пропускает в ванну солнце и создает совершенно кинематографический эффект. Гостиная и ванная — вот главные помещения дома, если судить по вниманию, которое им уделил архитектор, все остальное — уж как получилось. Забавно находить в архитектуре XXI века следы века XIX — отдельные краны для холодной и горячей воды на английский манер в ванных комнатах, маленький открытый рукомойник при входе, njxyj при входе в католический собор, или мощнейшее суперсовременное корыто для стирки на первом этаже.
«Дом — это коробка в воздухе, прорезанная по всем сторонам непрерывным окном… Посетители изумленно озираются, они не видят здесь ничего из того, что называют «домом», они находятся в чем-то совершенно новом. И… они не скучают, я надеюсь», — объяснял Ле Корбюзье. Хозяевам скучать не пришлось — с момента постройки дом переживал постоянные ремонты. Бедная Эжени Савуа не раз и без толку писала Ле Корбюзье, жалуясь, что вода проникает в дом. В 1934 году она так прямо и говорит: «В доме идет дождь». Видимо, муж уже опустил руки, сказав ей: ты уж как-нибудь сама, я с ним просто не могу больше.
Неприятно, конечно, но что же тут поделаешь. Говорят, когда в одном особняке, построенном Фрэнком Ллойдом Райтом, протекла крыша, хозяин только развел руками и сказал: «Вот что бывает, когда оставляешь произведение искусства на улице и под дождем».
Во всех особняках великих архитекторов, в которых я бывал, что-то было не так с нормальной жизнью, всюду авторы погружались в бесконечные детали, придумывали какие-то невероятные системы подачи блюд, загрузки продуктов, размещения прислуги. В момент превращения в памятники об этом уже забывали, не было продуктов, не было прислуги, из комнаты в комнату не надо было звонить по телефону. Вилла Савой не исключение. Архитектор строил этот дом для других, но он один знал, как в нем жить. «Вы хорошо живете в вашем доме, вы правильно живете», — писал Корбюзье мадам Савуа. Вероятно, он хотел написать «в моем», да постеснялся.
Дом стал не семейным портретом Савуа в интерьере, а портретом автора, визитной карточкой Ле Корбюзье. Вилла так же представляет свирепого швейцарца, как и его парадные фото.
Архитектор не может обойтись без очков, потому что он всю жизнь ломает глаза над чертежами. Ле Корбюзье слепил из своей дальнозоркости и дальновидности классический образ гения XX века. Очки в тяжелой черной оправе, костюм-тройка, платок в нагрудном кармане. Архитектор всегда должен быть в форме, в полной готовности встречаться с коллегами и министрами, давать газетчикам интервью, защищать свои взгляды в лекционных залах. Воротничок и бабочка, потому что архитектор артист, что твой оперный тенор, но короткие волосы, потому что он не оперный тенор, а еще и дисциплинированный инженер. Этот его портрет не менялся в течение всей жизни, как будто бы он заранее готовил себя в энциклопедию. Только близкие видели его таким, как на фотографии с выставки в Центре Помпиду, где счастливый голый мастер пишет фреску на чужой стене дома Эйлин Грей под южным солнцем Рокбрюн-Кап-Мартен.
В Швейцарии, в Ля-Шо-де-Фоне, где он родился, и сейчас не очень-то любят, когда человек чем-то выдается. А уж в те годы он явно раздражал соотечественников. Представьте себе молодого человека по имени Шарль-Эдуар Жаннере-Гри в воспетом Карлом Марксом городке, где если и строят, то только часы, дома часовщиков и часовые фабрики. Его отец был видным часовым эмальером. Ровно такое же почтенное ремесло на всю жизнь ждало сына. Он учился рисованию, скульптуре и гравюре. Первым художественным произведением стали гравированные карманные часы в стиле ар-нуво. Вещь даже наградили на специализированной выставке в Турине. Перед ним открывались все пути — в масштабе Ля-Шо-де-Фона, разумеется.
В феврале 1917 года он бежал в Париж, город, с которым будет связана его слава. Сменив страну, он сменил имя. В 1920 году Шарль-Эдуар Жаннере стал подписываться как Ле Корбюзье. Уверяют, что псевдоним был связан с историей семьи, но как бы то ни было, отныне он стал собственным родоначальником. Причем ограничившись одной лишь фамилией, прозвищем, потому что Le — никакое не имя, а всего лишь определенный мужской артикль.
В наши дни «Корбю» стал бы вести блоги и выступать по телевизору. В двадцатые годы он начал издавать «Новый дух», L’Esprit Nouveau, международный журнал, который основал вместе с Амеде Озанфаном и Полем Дерме. Трудно сказать, сколько человек знали о его международном существовании, но, не бросая архитектуру, он стал яростным журналистом и писателем и выпускал одну книгу за другой: «К архитектуре», «Градостроительство», «Современное декоративное искусство».
Он мечтал изменить мир, накормить страждущих и спасти города от старинного социального уклада, предупреждая: «Архитектура или революция». Ну а деньги на архитектуру в ожидании революции давали частные заказы для друзей-буржуа и друзей их друзей. И эти дома до сих пор поражают, хоть и пугают немного. Сейчас автора обвиняют во всех грехах. Мало того, что во время войны он готов был сотрудничать с колаборационистами. Общим местом стало мнение о том, что тоталитарный строй модернистской архитектуры разрушил дивный старый мир. Поэты — «У Корбюзье то общее с Люфтваффе, / что оба потрудились от души / над переменой облика Европы. / Что позабудут в ярости циклопы, / то трезво завершат карандаши» — сходятся с булочниками, которые говорят: «Не понимаю, что хорошего в этих бетонных коробках».
Надо вспомнить, как выглядели дома до того, как Ле Корбюзье эти свои коробки навязал миру, чтобы понять, как и зачем он этот мир изменил. Раз снявши корсет и кринолин, женщины их уже никогда всерьез не надевали. Раз испробовав принципы «Корбю», вернуться к историческим стилям как к всеобщему методу невозможно. Строить так, как строили до него, делая вид, что его не было, могут только самые упертые современные неоклассики. Да и те держат его альбом под кроватью и листают, когда никто не видит, точно порнографические картинки в викторианской школе.
