Загрузка ...
Хочется быть невозможной, немыслимой, недопустимой, неправильной
В 2007 году я получил предложение принять участие в продвижении альбома Земфиры «Спасибо». Мы были знакомы раньше — я писал рецензии и брал у нее интервью. Земфира заметила ошибку в тексте об альбоме «Земфира. Live» (2006), позвонила и сообщила мне об этом. Естественно, я тут же предложил ей дать интервью «Коммерсанту» и среди прочего в разговоре указать на ошибку. Земфира отказалась. Как выяснилось позднее, у нее был другой план. Она хотела выпускать «Спасибо» вне существующей системы дистрибуции CD и вне системы рекорд-лейблов. Ей нужен был совершенно новый подход ко всему, в том числе к промо-кампании. У нее на руках был готовый новый альбом, новая команда музыкантов и новые горизонты впереди. Она предложила мне помочь с промо, и я, конечно, согласился.
Мне предстояло провести два года в непосредственной близости от огромного художника. Практически, совершить высадку на Солнце. Нужно было не подвести ее, но и не обжечься, не рухнуть под грузом ответственности.
Мы ударили по рукам в кафе на Садовом кольце. Это был едва ли не единственный в моей жизни проект, у которого было четко определенное начало и такой же четкий финиш. Я вернулся домой с типично журналистским пониманием того, что на вполне конкретной дистанции каждая минута, проведенная в этом проекте, будет иметь ценность и должна быть зафиксирована. Я открыл лэптоп, создал файл и написал первые две строчки будущего дневника.
С этого момента прошло почти двадцать лет. 27 августа 2026 года, на следующий день после юбилея Земфиры, «Новая газета Европа» опубликовала текст журналистки Елены Костюченко «Прости меня, моя любовь». Подзаголовок сообщал: «Письмо Елены Костюченко о совместном взрослении — ко дню рождения Земфиры». «Совместное взросление» здесь, разумеется, метафора. Костюченко было двенадцать, когда она впервые услышала Земфиру. Дальше песни сопровождали ее жизнь: плеер, школа, университет, первая любовь, осознание собственной сексуальности, журналистика, протесты, эмиграция, война. Так взрослели рядом с музыкой Земфиры миллионы людей. Земфира видела масштаб, но вряд ли знала многих из тех, с кем все эти годы «совместно взрослела».
Я напишу тебе письмо
Текст Костюченко — не эссе о Земфире и даже не воспоминания о взрослении под ее песни. Он написан в форме открытого письма. А открытое письмо — странный литературный и медийный жанр. Формально его пишут одному человеку. Фактически — всем. Если я действительно хочу что-то сказать знакомому человеку, у меня есть телефон, электронная почта, мессенджер. Открытое письмо возникает, когда мне зачем-то необходимо, чтобы наш разговор услышала публика. «Ты» в нем почти неизбежно превращается в сценический прием. Адресат сидит на сцене, разговор ведется перед залом.
В 2013 году Шинейд О’Коннор написала открытое письмо Майли Сайрус после того, как та рассказала, что клип «Wrecking Ball» отчасти вдохновлен видео «Nothing Compares 2 U». О’Коннор объясняла, что обращается к ней с материнской заботой, и предупреждала молодую певицу, что музыкальная индустрия эксплуатирует ее сексуальность. Сайрус, очевидно, видела собственное положение иначе. Материнский совет, который при обычных обстоятельствах можно было бы дать лично, превратился в публичное определение положения другого человека: «Я лучше тебя понимаю, что с тобой происходит». Вскоре публичная забота превратилась в столь же публичную ссору.
В 2014 году, Дилан Фэрроу — приемная дочь актрисы Мии Фэрроу и режиссера Вуди Аллена — рассказала в открытом письме о сексуальном насилии, в котором она обвиняет Аллена. По словам Дилан Фэрроу, это произошло в 1992 году, когда ей было семь лет. Аллен всегда категорически отрицал обвинения; уголовного обвинения ему предъявлено не было. Но в письме Дилан Фэрроу был еще один важный поворот: она обращалась не только к Аллену или читателям, но и к знаменитым актерам, продолжавшим с ним работать. Ее личная история становилась вопросом, на который теперь предлагалось ответить окружающим. Что вы думаете? На чьей вы стороне? Можете ли вы после услышанного продолжать вести себя так, словно ничего не произошло? Исповедь одного человека начала требовать декларации от третьих лиц.
Есть и противоположные примеры. Анджелина Джоли сама решила сообщить миру, что является носительницей мутации гена BRCA1 и поэтому прошла профилактическую двойную мастэктомию. BRCA1 — ген, участвующий в восстановлении поврежденной ДНК; определенные наследственные мутации этого гена значительно повышают риск рака молочной железы и яичников. Джоли сама определила, что именно, когда и зачем хочет рассказать о собственном теле.
Рене Зеллвегер, устав от бесконечных рассуждений о том, что произошло с ее лицом и делала ли она пластическую операцию, написала текст «We Can Do Better». Среди прочего она описывала культуру «непрошенной прозрачности», в которой само стремление человека к приватности начинает выглядеть подозрительно. Публичному человеку как будто оставляют два варианта: подтвердить или опровергнуть. Третьего — «я вообще не обязан с вами это обсуждать» — не предусмотрено.
Сердце и возможность выбирать
В истории с письмом Елены Костюченко Земфире мне показалось интересным найти границу между двумя ролями автора. Журналист Елена Костюченко — смелый репортер, много лет работавший с самыми тяжелыми и опасными темами, буквально рисковавший ради своей работы жизнью. Ее журналистские достижения заслуживают уважения независимо от отношения к ее политическим взглядам или публичному поведению. Но существует еще Костюченко — публичная персона. Человек, который не только описывает окружающий мир, но и активно участвует в общественном разговоре о том, как этот мир следует называть, какие вещи необходимо проговаривать и где сегодня проходит граница между частным и общественным. Здесь журналистская работа соприкасается с активизмом — и именно эта Костюченко вызвала вопросы в связи с письмом Земфире.
Публичный образ Костюченко видится мне одним из ярких примеров культуры, которая не просто расширила границы допустимой откровенности, но постепенно превратила откровенность в самостоятельную общественную ценность. Это было видно в ее большом интервью Юрию Дудю, где она подробно рассказывала о собственной сексуальности, травматическом опыте, отношениях с Яной Кучиной. Сама Кучина — журналистка и активистка, живущая с ДЦП, — много лет публично говорит и пишет об инвалидности, в том числе о самых частных сторонах связанного с ней опыта. Инвалидность, сексуальность, любовь, травма, болезнь, насилие, эмиграция — вещи, которые традиционно относились к частному пространству, у них становятся предметом публичного разговора и зачастую политического высказывания.
Роскошь такой открытости не всем близка. Во время интервью Костюченко Дудю я временами испытывал почти физическое ощущение неловкости — не из-за того, о чем она рассказывала, а из-за того, насколько мало оставалось за пределами рассказа. Но это моя проблема, а не ее. Человек вправе провести границу между публичным и частным где угодно. В том числе — практически отменить ее. Радикальная открытость — такое же право человека, как радикальная закрытость. Проблема возникает не тогда, когда Костюченко рассказывает о себе всё, а тогда, когда принятая ею степень публичности начинает распространяться на человека, который такой договор с публикой не заключал.
Можно распахнуть собственную дверь. Но дает ли это право открыть соседнюю? И, возможно, именно здесь начинается одна из особенностей современной публичной жизни.
Люди много десятилетий боролись за право определять себя самостоятельно. Называть свою сексуальность. Гендер. Политическую позицию. Принадлежность к сообществу. Рассказывать о болезни, насилии, зависимости — обо всем, о чем предыдущие поколения предпочитали молчать. Там, где это право удалось отстоять, это стало огромным завоеванием.
Но рядом с правом определиться незаметно появилась обязанность определиться. Недостаточно быть — необходимо назвать себя. Недостаточно поступать — необходимо объяснить поступок. Недостаточно не поддерживать — необходимо публично осудить. Молчание теперь не означает отсутствие заявления. Это тоже заявление, только его содержание определяет не молчащий, а окружающие.
Не молчите
Мы живем в культуре обязательной декларации. И если возможность говорить — завоевание, то обязанность говорить — это проблема. Вот самый острый пример. После начала полномасштабной войны России против Украины в отношении российского музыканта, актера, режиссера, писателя в международной культурной среде появился вопрос, который за четыре с половиной года стал почти техническим: «А он высказывался о войне?» Не обязательно: «Поддерживает ли он войну? Не сотрудничает ли с российским государством? Не получает ли от него деньги? Не выступает ли на мероприятиях в поддержку вторжения?»
Высказывался ли?
Украинские культурные институции иногда впрямую призывают прекращать сотрудничество не только с артистами, поддерживающими войну, но и с теми, кто молчит о ней или публично и прямо не выступает против войны. Логика такого требования понятна. Когда страна атакует соседнюю, заявление известного гражданина этой страны перестает быть только его частным делом. Но одновременно в Европе звучит и противоположная позиция: нельзя превращать отношение к российским и белорусским артистам в обязательный публичный политический тест. В открытом письме, которое среди прочих подписали дирижеры Владимир Юровский и Саймон Рэттл, отдельно говорилось о людях, выступающих против войны публично или не способных позволить себе открытое заявление из-за угрозы репрессий.
Здесь и появляется развилка. Человек, безусловно, имеет право молчать. Но обязано ли общество считать его молчание нейтральным? Универсального ответа нет.
Есть российский художник, который написал безупречный антивоенный пост и на этом закончил отношения с войной, живет дальше. Есть другой, который ничего не написал, но уехал из России, отказался от государственных денег и помогает украинцам. Есть человек, который произнес правильные слова, но продолжает пользоваться всеми преимуществами отношений с государством. И есть тот, кто просто не хочет превращать каждое собственное убеждение в публичную декларацию.
Поступок труднее классифицировать, чем заявление. Заявление можно найти в Google, приложить к заявке на грант, предъявить как документ. Культура обязательной декларации любит слова не обязательно потому, что считает их важнее поступков. Просто слова легче предъявить.
Сексуальная идентичность и отношение к войне, конечно, морально несопоставимы. Я сравниваю не содержание этих вопросов, а информационный механизм. В обоих случаях современная публичная среда плохо переносит пустую графу.
Кто ты? С кем ты? На чьей ты стороне? Почему молчишь?
Вы не поняли самого главного
На первый взгляд претензии тех, кто обвинил Елену Костюченко в аутинге Земфиры, кажутся не вполне точными. Костюченко нигде не называет сексуальную ориентацию Земфиры. Более того, она приводит старое высказывание самой Земфиры, которая возражала против подобного прочтения своей личной жизни и говорила, что реальность совершенно иная. Можно было бы поставить точку. Но по мере движения к финалу письма происходит любопытная вещь. Дистанция между автором и адресатом начинает сокращаться.
Сначала перед нами двенадцатилетняя девочка с плеером и недосягаемая звезда. Затем возникает все больше параллелей. Костюченко и Земфира одновременно поступают в МГУ. Обе работают до изнеможения. Обе оказываются в списке «Миротворца». Обе становятся «иноагентами». Частная биография автора все плотнее переплетается с предполагаемой биографией адресата. Это происходит почти незаметно.
«Про тебя рассказывали, что ты употребляешь наркотики. Все тогда употребляли наркотики, или пробовали наркотики, или говорили про наркотики. В журналах Cool Girl и других, добытых в библиотеке, писали про худобу, временные татушки в виде паутинных веток приписывали «скрытой наркоманской символике»». Начало здесь вполне корректно маркирует информацию как слух: «про тебя рассказывали». И далее Костюченко вроде бы сочувствует Земфире, которую, должно быть, утомили подобные спекуляции. Формально никакого утверждения об употреблении наркотиков Земфирой здесь нет. Но между этими двумя точками появляется удивительное «все тогда употребляли наркотики». Разумеется, буквально «все» наркотики не употребляли. Это литературное «все», способ описать эпоху. И все же дистанция между слухом и возможной правдой становится чуть короче.
Такой прием в письме повторяется. Костюченко рассказывает о собственном осознании себя лесбиянкой, о жизни с любимой женщиной, о первом петербургском КВИР-фесте. Там она знакомится с известной певицей, которая объясняет ей, почему не может совершить каминг-аут: она боится, что публика перестанет ходить на ее концерты. Возникает и другой персонаж — поп-певец, который, по словам Костюченко, был геем и хотел выступить в поддержку ЛГБТ, но не знал, как об этом говорить. Костюченко попросили написать для него речь. Журналистка не успела, певец так ничего и не сказал, и автор до сих пор чувствует вину. В этой же части письма появляется Антон Красовский — но уже как противоположный пример. Костюченко вспоминает телепередачу, после которой Красовский как раз публично признался в своей ориентации, совершив, по ее оценке, очень большой шаг. Таким образом, значительная часть письма буквально населена разными вариантами одного и того же выбора: сказать о себе публично, не сказать, побояться сказать, решиться сказать, помочь другому сказать. Каминг-аут, отказ от каминг-аута, цена каминг-аута и цена молчания становятся одной из его сквозных тем.
Земфира все это время находится внутри этой истории. Но в какой-то момент даже этого контекста автору становится недостаточно. Костюченко пишет о матери Земфиры, познакомившейся с Ренатой Литвиновой и называвшей ее второй дочерью, а дочь Литвиновой — внучкой. Еще раньше спрашивает Земфиру, знала ли та уже тогда, что нашла любовь «на всю жизнь». Позже, уже почти в самом конце, появляется фраза: «Но ты не там, и любимая твоя тоже не там».
Вот здесь говорить, что все остальное «додумал» читатель, уже трудно. «Любимая твоя» — это не интерпретация песни, не воспоминание Костюченко о собственной жизни, не слух, обозначенный словом «говорили». Это утверждение автора о частной жизни другого человека. Следом появляется еще более удивительная степень близости: «Вы, кстати, переехали?» По мере чтения возникает странное ощущение, будто на вечеринке собеседник постепенно придвигает стул все ближе. В начале вечера вы едва знакомы, а к полуночи у вас уже, оказывается, общие воспоминания, общие тайны и вопросы о «переезде».
Возможно, Костюченко знает о Земфире гораздо больше, чем знает обычный читатель. Возможно, нет. Для разговора о тексте это не так важно. Важно, что само письмо создает ощущение этой близости.
Зверь-одиночка
А затем возникает главное слово. Жена Костюченко, как пишет автор, считает, что Земфира «предала нас и себя», не выступив публично после того, как российское государство объявило «международное движение ЛГБТ» экстремистским.
Кто такие эти «мы»? Коллективное «мы» — один из важнейших инструментов освобождения человека в XX и XXI веках. «Мы, женщины». «Мы, геи и лесбиянки». «Мы, люди с инвалидностью». «Мы, эмигранты». «Мы, жертвы агрессии». Человек, которому внушали, что он одинок, ненормален или бессилен, обнаруживал других людей с тем же опытом. «Мы» позволяло получить права, которые практически невозможно было получить поодиночке.
Но у этого местоимения есть и другая способность. Сначала оно говорит: ты не один. Потом: ты один из нас. А дальше: раз ты один из нас, ты нам что-то должен. «Предала нас»… Предать можно сообщество, которому принадлежишь, человека, с которым связан, договор, который когда-то заключил. Но когда и с кем Земфира заключила этот договор?
Еще интереснее второе слово: «себя». «Предала нас» означает: мы знаем, к какой группе ты принадлежишь и какие обязательства из этого следуют. «Предала себя» означает: мы знаем, кто ты на самом деле, даже если сама ты публично этого не называла. И после этого спор о том, совершила ли Костюченко аутинг Земфиры, становится несколько сложнее.
Сначала текст предлагает читателю додумать. Ближе к финалу Костюченко кое-что договаривает сама.
Совершенно неважно, права ли она фактически. Подтвердить или опровергнуть написанное Костюченко означало бы сделать ровно то, о чем идет речь в этой статье. Проблема не в том, правда это или неправда. Проблема в том, кому принадлежит право делать частную правду частью публичного пространства.
Общество проделало огромный путь, отстаивая право человека быть тем, кем он является, и не скрывать этого. За это право люди платили — и продолжают платить — работой, безопасностью, свободой, иногда жизнью. Поэтому объявить эту борьбу законченной было бы нелепо.
Но у права на самоопределение существует вторая половина. Это право не определяться. Право не объяснять характер своих отношений. Право не присоединяться к коллективному «мы», даже если коллектив уже считает тебя своим. Право иметь политическое убеждение и не превращать его в пост. Право не подписывать письмо. Право не выбирать публичную идентичность из предложенного списка. Право оставить некоторые графы незаполненными.
Окружающие не обязаны считать наше молчание нейтральным. Они имеют право делать выводы. Но существует принципиальная разница между выводом, который я сделал о другом человеке, и словами, которые я произнес за него. Право на каминг-аут включает в себя право его не совершать. А право на исповедь предполагает право не исповедоваться.
Эти шрамы не про вас
Прошло два дня после старта проекта «Спасибо», и я понял, что ничего из того, что происходит перед моими глазами, я никогда не смогу оформить и выпустить под заголовком, скажем, «Моя Земфира». «Настоящий» журналист, конечно, спланировал бы и дневник, и воспоминания, и будущую книгу, как делают это многочисленные «биографы» Аллы Пугачевой, сделавшие себе имя на паре мимолетных встреч и тоннах домыслов. Инстинкт подсказывал мне ровно это. Я не стал писать о Земфире не потому, что в моем присутствии происходило нечто интимное или противозаконное. Я просто почувствовал, что нахожусь вне рамок своей профессии. Я не агент под прикрытием. Я на самом деле хочу попробовать что-то совершенно другое.
«В этом альбоме много Бориса», — сказала впоследствии Земфира в интервью «Нашему радио». Не знаю, что именно она имела в виду. Я не играл на гитаре, не снимал клипов, не организовывал концертов. Может быть, дело в том, что я изначально не собирался брать чужое. Надеюсь, так и было.
