Загрузка ...
Кому живется весело, вольготно вне Руси? Этим знойным летом в Париже неожиданно возбудились именно этим вопросом. Спровоцировала всех на дискуссию моя коллега Елизавета Осетинская, которая теперь тоже считается «новой парижанкой». Журналистка написала целых шесть (!) колонок в престижной газете Le Monde. Ну что же — chapeau, как говорят во Франции. То есть снимаю шляпу! Ее опыт и взгляд на эмиграцию и интеграцию во Франции, безусловно, личные, и она имеет право ими поделиться. Однако мне кажется, что для читателей Le Monde (и тех, кто читал перевод на Republic) картина будет неполной, если не предоставить возможность услышать и другой опыт, который приводит к совершенно иному взгляду на Францию, ее бюрократию, институты и, в более широком смысле, на то, как эмигрант может найти свое место в этой стране.
Надо сказать, что статьи Осетинской про тернистый путь к французским документам, банковским картам и медицине ожидаемо задели как русскоязычных в Париже, так и многих французов, которые пишут в Le Monde гневные комментарии. Конечно, есть наши соотечественники, которые сочувствуют тяготам эмиграции и сравнивают их со своими «лишениями». Другие же критикуют Осетинскую за то, что нельзя кусать руку, которая тебя кормит, а значит, и нападать на страну, которая приютила, и где формально ты пока в гостях. Есть и те, кто защищает ее позицию принципом свободы слова.
Критика французов, в том числе и от моих источников в редакции самой газеты, сводится к тому, что в этом цикле почему-то была представлена лишь одна точка зрения — привилегированной белой эмигрантки, которая живет в респектабельном и дорогом 16-м округе Парижа. В общем, этот опыт им кажется нерелевантным вовсе, потому что 99 процентов остальных антивоенных россиян испытывают гораздо более серьезные трудности с получением документов и поиском работы. Что уж говорить о рядовых французах, которые испытывают гораздо более серьезные проблемы каждый день, но они здесь не в гостях, а у себя дома. Показательно, что только что на первых дебатах кандидатов в президенты Франции, которые состоялись в рамках летней конференции движения французских предпринимателей MEDEF, экологистка Марин Тонделье назвала цифру в 1,5 миллиона человек, которые сегодня во Франции относятся к категории «работающих бедных», то есть тех, кто с минимальной зарплатой не может обеспечить себе достойное существование.
А молодежь в Париже страдает от безработицы, которая с каждым годом становится проблемой. Например, мой знакомый, студент Sciences Po, был вынужден подрабатывать в супермаркете Auchan, а на обед ему выделялось всего 20 минут. Поэтому в данном контексте трудности Елизаветы, которые она пережила, стоя в огромной очереди в одной из самых дорогих больниц Франции – Американском госпитале, расположенном в престижном парижском пригороде Нёйи-сюр-Сен, где мэром когда-то был Николя Саркози, — как минимум выглядят вызовом. Ну или можно это назвать проблемами первого мира, которые существуют, но все зависит от того, как на них посмотреть.
Мой опыт с момента приезда во Францию в 2022 году во многом сильно отличается от того, что описала Елизавета. Я не воспринимал его как болезненный, травматичный или особенно трудный. Наоборот, меня глубоко тронуло то, как Франция меня приняла. Меня сразу привлекли легкость встреч и возможностей, которые мне предоставили. Именно этим личным, но в то же время очень конкретным опытом я хотел бы поделиться. Но я пишу эту статью не для полемики или критичного ответа на тексты Елизаветы, а скорее как другой рассказ, который позволит расширить перспективу и показать, что существует также совершенно иной путь интеграции, более спокойный и, на мой взгляд, все же более оптимистичный и доброжелательный. В текстах моей коллеги я разглядел неразрешимый парадокс: она постоянно сравнивает французскую систему с российской и советской, но иногда переносит на Францию российское представление о том, как должно функционировать государство. Однако, мы теперь живем не в стране Госуслуг, и за другое мы ее выбирали. Именно так я на это и смотрю.
Любой вынужденный переезд даже по идеологическим причинам — это не выбор более комфортной среды обитания, а все же попытка найти место, где ты можешь жить по совести, в соответствии со своими идеалами. Поэтому я всегда доказываю, что красота — в глазах смотрящего. Под каким углом ты смотришь на проблему и как ее воспринимаешь — все это очень важно в новых условиях. Банк не открывает счет по щелчку пальца? Документ приходится ждать месяцами? В больнице очереди? Страшная бюрократия в рассказе Осетинской предстает в каких-то кафкианских красках. Я же придумал из этого эмигрантского путешествия для себя настоящий плутовской роман. Если хотите, то называйте меня последователем авантюриста Феликса Круля.
Потому все играючи в итоге у меня и вышло само собой. А любые проблемы и проволочки я воспринимал как квест, приключение или испытания в Форт Боярде, где ты, проходя административные этапы, зарабатываешь золотые монеты за свое усердие и старания. Осталось придумать лирического героя, как у Пруста, которым и стал мой «Французский вестник». Именно он стал более свободным человеком, который отбросил главные качества homo sovieticus — брюзжание, апломб, недоверие и вечное недовольство. Да, французы тоже часто бывают недовольны властью и государством, но посмотрите, как они это выражают. Акции разгневанных фермеров или профсоюзные митинги, о которых тоже пишет Осетинская, часто превращаются в креативные перформансы и аттракционы, какие-то городские фестивали. Потому что опять же главное здесь – joie de vivre, то есть чувство жизнелюбия, вкуса и интереса к жизни. Постсоветский человек часто угрюм и ищет подвох при любом столкновении с государственной машиной. Благодаря «вестнику» я все эти предрассудки отбросил, и именно joie de vivre как принципом и жизненной позицией я и руководствовался при всех административных перипетиях.
То есть я никогда не чувствовал себя эмигрантом, над которым издеваются и который постоянно испытывает лишения. Просто награда — быть интегрированным французом со всеми необходимыми документами на руках — для меня перевешивает все остальное. Поэтому, надев маску своего альтер эго, я быстро и как-то легко прошел все этапы, не испытывая чувства раздражения. Как будто я попал на Венецианский карнавал. И поэтому остров невезения с местными сиренами я обошел, как и Одиссей, стороной. Я намеренно отказался от чатов «русские в Париже», советов старожилов, приглашений «на пельмени» и сам напролом пошел брать свой Тулон, как уже местный, который может найти общий язык и с чиновниками, и с банковскими работниками. И, надо сказать, у меня это все-таки получилось. И вы знаете, в итоге и банки оказались не такими уж медленными и неприступными, и врачи — внимательными и добрыми, и бюрократия — не такой уж бездушной.
Да, иногда банк может опасаться санкций, регулятора или собственного юридического отдела. Чиновник может отправить тебя за очередной справкой, потому что боится взысканий или того, что ошибется. Больница может сказать, что свободных мест нет, потому что их нет на самом деле. Это может раздражать, но если посмотреть на это опять же как на игру, то «Сезам!» — и все открывается. На протяжении цикла в Le Monde заметно, что Осетинская одновременно восхищается французской моделью и постоянно раздражается из-за каких-то сложностей и преград. Но из этого в итоге, как в одноименной песне СБПЧ, получается какой-то дикобраз. Это для нас идеальное место? Или все-таки не совсем? Давайте уже определяться на пятый год жизни. Я вот определился.
«Как звали первую жену Петра Великого?» — этот вопрос задала мне сотрудница префектуры после больше, чем часа беседы на собеседовании для получения французского гражданства. Я замер в изумлении. Мы только что с увлечением обсуждали темы, которые, как мне казалось, были куда более ожидаемыми: где похоронен генерал де Голль, светскость как республиканская ценность, или же фигуры Робера Бадинтера, который отменил во Франции смертную казнь в 1981 году, и историка, героя Сопротивления и участника двух мировых войн Марка Блока, которого президент Макрон недавно пантеонизировал. И вдруг — вопрос о России, к которому я не был абсолютно готов. И все же этот диалог меня очаровал. К слову, имя Евдокии Лопухиной вспомнила моя собеседница, а не я. И все же я был обрадован этим разговором.
Не раз мои встречи с французскими госструктурами удивляли меня своей вежливостью и человечностью. Да, французская бюрократия может быть сложной, порой медлительной, но она не лишена человечности. Личный подход здесь работает вопреки системе, о которой пишет Елизавета. Вот ту же доброжелательность я часто встречал в префектуре и во время получения ВНЖ. Как-то раз я даже столкнулся с одним из ее сотрудников в театре «Одеон» на очередной премьере. Мы узнали друг друга и дистанционно обменялись осмысленным кивком и опять же улыбкой.
Трудности, конечно, есть всегда, но их можно преодолеть благодаря силе права, возможности обжалования, помощи посредников. Независимый суд — важная штука, о которой мы позабыли в славной стране круглосуточной доставки. Главное, что здесь человека воспринимают как личность, а не как безликое дело в руках чиновника. В России я часто чувствовал себя тем самым паразитом из «Превращения» Кафки. Во Франции я ощущаю себя человеком с правами и обязанностями.
В этом смысле моя интеграция во Францию сильно отличается от той, что описала моя коллега Елизавета Осетинская на страницах Le Monde. На самом деле, есть разные способы переживать изгнание и интеграцию. Для меня изгнание не стало испытанием. Франция подмигнула мне с первых шагов на ее земле, когда 23 марта 2022 года я приземлился в аэропорту Бове с чемоданом из томиков Пруста, с головой, полной выученной наизусть «Марсельезы», и еще базовым французским. Мой выбор не был случайностью — это было осуществление давней мечты. Война в Украине лишь ускорила мое решение. И с первых же минут Франция стала для меня не просто убежищем, а настоящим домом.
Даже гражданский курс в OFII (Французском офисе по иммиграции и интеграции) не превратился в скучную обязанность, а стал четырьмя любопытными и полезными днями знакомства с культурой и законами этой страны, где мы изучали, какие права и обязанности есть у родителей, что значит дискриминация, и почему петух является символом Франции, а Эйфелева башня — нет. Возможно, поэтому я никогда не испытывал «фантомных болей» переезда и эмиграции.
Прилетев по шенгенской визе, я уже через месяц получил временные документы благодаря Radio France, где мне предложили место в международной редакции, которая готовит сюжеты для France Inter, Franceinfo и France Culture. В России я был известным журналистом, ведущим на телеканале Дождь. Но я с радостью принял скромную должность в легендарном Maison Ronde (так называют круглое, в виде улитки, здание радио в Париже, которое находится по соседству с домом Елизаветы): дистанционный фиксер, переводчик, координатор. Я предлагал сюжеты о войне в Украине, находил свидетелей, брал интервью. Никогда не забуду разговор с женщиной, которая пряталась в подвалах завода «Азовсталь» в Мариуполе, спасаясь от российских бомбежек. Что теперь с ней стало?
Я безмерно благодарен коллегам из Radio France, которые приняли и обучили меня. Они неимоверно обогатили и разнообразили мой журналистский опыт. Тогда я понял, насколько важна здесь журналистика. Во Франции пресс-карта — это не просто пропуск в музеи, это настоящий документ, твое право на осуществление «четвертой власти». А еще это огромная ответственность и статус, который позволяет добиваться связи с органами власти по любимым рабочим вопросам. Благодаря поддержке команды RSF (Репортеры без границ) я смог это прочувствовать. Они также помогли мне с документами. Это и есть доказательство того, что во Франции можно рассчитывать на гражданское общество и НПО, даже в самые отчаянные моменты.
Все складывалось так же гладко и в быту. За несколько месяцев я нашел квартиру — маленькую студию на первом этаже неподалеку от церкви Сен-Сюльпис, где витают тени Артюра Рембо, Гертруды Стайн и Жоржа Перека. Мои арендодатели уже стали друзьями, эта милая пара ребят, с которыми мы иногда встречаемся за кофе в любом кафе у Люксембургского сада. Так же легко прошло открытие счета в банке BNP Paribas, где консультант после многочисленных собеседований и десятков поданных документов спросила по телефону: «Почему вы все-таки выбрали наш банк? Ведь у нас во Франции их очень много». Я с ходу ответил: «Потому что вы поддерживаете турнир Roland Garros, а мой папа — тренер по теннису». Женщина на том конце трубки рассмеялась. Через несколько дней счет был открыт. А теперь там можно делать такие же быстрые переводы друзьям, как когда-то в Москве, отлично работает банковское приложение, а со мной обсуждает отпуск и шутит мой личный помощник, который предлагает разные программы накоплений и сберегательных счетов.
То же самое произошло в парижской больнице, где мне удалили кисту. Врачи в неотложке после часа ожидания смогли погасить мой ужас и оцепенение после того, как возникшая опухоль разорвалась буквально на их глазах. Так долго и звонко в больнице я еще никогда не смеялся, представить себе такое в России тоже сложно. Другой доктор отказался в последний момент делать операцию, потому что мне нужен был другой, более тонкий и пластический, специалист, но выяснял он в течение нескольких часов, постоянно извиняясь и реально озаботившись моей проблемой. Позже другой хирург удалил эту кисту с ювелирной точностью, да так, что я даже не заметил этого за получасовым разговором про культурную жизнь в Париже, лежа на кушетке. От анализов до консультаций — все отличалось от моего российского опыта. Здесь я открыл для себя гуманизм. Очень хорошо я запомнил и простого медбрата, который во время перевязок после операции просил присылать ему фото каждый день, чтобы следить за заживлением раны. До слез тронутый таким вниманием, я даже не рискую сравнивать французскую медицину с той, что знал раньше.
И еще есть такая штука — Carte Vitale — это щит, защищающий от баснословных расходов. Это и есть страховка, за которую платит то самое коварное государство. Не смею представить, сколько пришлось бы заплатить в России за мою операцию и обследования, которые длились почти полгода. Здесь мне это обошлось в несколько сотен евро. Знаю, что многие не очень честные россияне получают именно поэтому ВНЖ во Франции, чтобы получить бесплатную страховку, но живут при этом в других странах и не платят налоги. А это уже настоящий обман, но мы не про это сейчас.
И еще один вывод про государство и власть: отношения между гражданином и государством во Франции и России сильно отличаются. Честно говоря, с советских времен мало что изменилось: российская власть высокомерна и отчуждена. Зато во Франции меня приятно удивило внимание к человеку. Так, Министерство иностранных дел Франции было всегда открыто для контактов, там с первых дней интересовались моим статусом, профессиональными планами и помощью, которую можно оказать российским журналистам в изгнании. Поддержка министерства для независимых журналистов — это конкретная и ценная помощь для того, чтобы начать всё заново. Здесь нас слышат. В Москве же в МИДе нас воспринимали врагами уже давно.
Пресс-служба Елисейского дворца также проявила крайнюю отзывчивость. Я получил доступ ко всем ключевым мероприятиям: встречам коалиции по поддержке Украины, пресс-конференциям с Владимиром Зеленским, параду 14 июля. К Эммануэлю Макрону можно относиться по-разному, но давайте отложим политику в сторону и поговорим о человечности. Во-первых, его поддержка Украины вызывает восхищение. Во-вторых, его готовность отвечать на самые сложные вопросы (в том числе и на мои). И наконец, он первый президент в моей жизни, который пожал мне руку и обнял, сказав: «Удачи в вашей работе».
Могу с уверенностью сказать, что с первых минут во Франции исчезла та постоянная тревога, которую я испытывал в России. Там полицейская машина на улице — символ опасности. Тебя могли в любой момент остановить, обыскать или, что хуже, подбросить наркотики, чтобы запугать и вымогать взятку. Сколько раз полицейские гнались за мной во дворе моего собственного дома под предлогом борьбы с наркоторговцами? Этот страх остался во мне надолго и, похоже, только сейчас начал выветриваться. Не говоря уже о страхе перед систематическим полицейским насилием в отношении журналистов и противников Путина. Здесь я больше не боюсь полицейских, которые чаще всего улыбаются, проходя мимо. А что сказать о пожарных, которые выглядят так, будто их набрали в модельном агентстве? Даже эстетически Франция стала моим искуплением, моей терапией.
Таким образом, Франция стала для меня местом, где я наконец почувствовал себя в безопасности. Мне здесь жить хорошо, даже если я встречаю какие-то проблемы. Вот вышел на улицу, посмотрел на османовские крыши – и уже успокоился. Я вырос в диктатуре. Я бежал от нее. Во Франции я обрел новый смысл жизни. Просто нужно преодолеть тот самый синдром Парижа. Это когда реальность часто оказывается совсем другой, и контраст между мечтой и ее воплощением может сбивать с толку. Именно с этим сталкиваются многие мои соотечественники, вслед за японскими туристами, которые первые с этим столкнулись. А еще в русском языке есть популярное выражение: «Увидеть Париж и умереть». Как видите, я жив-здоров. Умирать не надо!
Я люблю Францию. И, возможно, поэтому она отвечает мне взаимностью.
И, конечно, чуть не забыл —
Vive la République !
Vive la France !
