Загрузка ...
ОТ РЕДАКЦИИ: презентация новой книги Карины Добротворской пройдет в Лондоне 10 ноября в пространстве Swedenborg Hall. Билеты на встречу можно приобрести по ссылке.
«Чёрная водолазка Max Mara»
(Отрывок из книги «В чём я была? Заметки на подкладке»)
<…> В начале 90-х я работала в журнале «Сеанс», где прочла интервью некой Ренаты Литвиновой, только начинавшей свою карьеру. Рената — большой талант и большой писатель, в её текстах чувствуется даже её идиосинкразическая пластика. Она уже тогда играла в диву, но играла с иронией, что спасало образ от вульгарности. В том давнем интервью Рената говорила, что женщине легко быть хорошо одетой. Для этого нужны лишь три вещи — чёрная юбка-карандаш, чёрные шпильки и чёрная водолазка. Ровно так она тогда и одевалась.
Я восприняла слова Ренаты как руководство к действию. Синтетический чёрный бадлон у меня в гардеробе был. В каком-то из бутиков «Пассажа» на Невском проспекте я купила итальянские чёрные туфли на каблуках (каблуки широковаты, но большого выбора не было). Оставалось найти чёрную узкую юбку до колен. Ни одна магазинная юбка на меня не садилась — все стояли колом. В конце концов я сшила юбку у частного портного. Надела к ней чёрные туфли, чёрную водолазку — и отправилась читать лекции студентам актёрского факультета. Мы с Серёжей Добротворским жили на улице Правды, откуда до ЛГИТМиКа на Моховой было полчаса ходьбы. Когда я доковыляла до института, ноги были стёрты в кровь, к тому же я впервые опоздала. Лекцию пришлось читать сидя, хотя, как известно, студенты не любят сидячих преподавателей.
После лекции я увидела себя в зеркале: квадратная тётка в чёрном, под синтетической водолазкой заметен бюстгальтер. Как же так? Рената обещала, что этот наряд — безошибочный выбор. Увы, универсальных рецептов элегантности не бывает. То, что подходит Ренате Литвиновой, не подходит мне. Юбку-карандаш я с тех пор не ношу. Но чёрной водолазке остаюсь верна.
Именно её я надела для своего последнего разговора с Анной Винтур. Это уже третья в моём гардеробе реинкарнация водолазок Max Mara, они эту модель с небольшими вариациями выпускают каждый сезон: правильная длина, правильный крой. Качественная базовая вещь, невидимая, какой и должна быть базовая вещь.
Впрочем, невидимых вещей не бывает. Даже невидимыми вещами мы хотим что-то сказать миру. Например — что не хотим выделяться. Недавно я посмотрела интервью Анны Винтур Дэвиду Ремнику, главному редактору The New Yorker. Она рассказывала, как её уволили из американского Harper’s Bazaar — жестоко и быстро. «Это был для меня позитивный опыт. Хоть раз в жизни надо быть уволенной. Это позволяет взглянуть на всё в перспективе». И добавила, что, вспоминая своё увольнение, старается увольнять людей как можно более великодушно. Я проработала в Condé Nast больше двадцати лет — и точно знаю, что великодушное увольнение не входит в систему ценностей компании. Меня Анна уволила минут за пять.
Дело было во время ковидного карантина, всё происходило в Zoom. Я знала, что мне скажет Анна. Всё было решено заранее. Condé Nast избавлялся от большинства европейских начальников, перенося менеджерские структуры в Америку. Весь мир будет управляться из Америки, все страны и бренды будут равняться на американских Больших Братьев. Раньше Condé Nast делился на американский и интернациональный. CNI руководил Джонатан Ньюхаус, двоюродный брат всесильного владельца компании Сая Ньюхауса. Джонатана годами прочили на место Сая. Но после смерти Сая в 2017 году влияние Джонатана ослабло, он сделал несколько дорогостоящих издательских и управленческих ошибок. В борьбе за трон он проиграл своему кузену Стиву Ньюхаусу.
С приходом в 2019 году нового CEO Роджера Линча, статного белозубого красавца из стриминговой компании без опыта в моде и издательском бизнесе, Винтур фактически стала управлять Condé Nast. Они сидели рядом с Роджером на показах, как кот Базилио и лиса Алиса, он сверкал белозубой улыбкой, она — линзами чёрных очков. Вовсю орудовала команда юристов, пытающаяся уменьшить выплаты по массовым увольнениям.
Для европейского начальника я стоила дорого. Я была креатурой Джонатана Ньюхауса, которого теперь задвигали на почётное место председателя совета директоров. Я называлась редакционным директором и президентом новых рынков, но Анна Винтур тоже была редакционным директором — зачем нужны два?
Я отвечала за лицензионные бренды, но Анне не нравилась редакционная независимость лицензий. Их было трудно контролировать и нелегко заставить публиковать американские материалы. В наших разговорах с Анной я не скрывала, что не верю в применение американской модели на глобальном уровне. Пыталась убеждать её в том, что журналы требуют локального контента. Лучшее, что мы можем делать, — выбрать правильных людей на местах, научить их редакционным принципам Condé Nast, дать им креативную свободу и контролировать стандарты качества.
В американском Condé Nast привыкли жить и работать, не задумываясь о тратах. Легендарный серый кардинал и редакционный директор Александр Либерман сказал однажды: «Бюджеты — это не креативно».
Экономили американцы за счёт Европы и новых рынков. Они больше всех кричали об антиколониальной оптике, не замечая, что по отношению к другим странам ведут имперскую политику. По-хорошему, мне давно надо было уйти. Последние три года в Condé Nast дались мне тяжело. Я не чувствовала себя органично ни в новой структуре, ни в новом онлайн-пространстве, ни с новыми людьми. Отчасти меня держала привычка (всё-таки двадцать с лишним лет), отчасти — ответственность перед командами на местах. Но крепче всего меня держали деньги — моя месячная зарплата равнялась тому, что я сейчас могу заработать за хороший год. К тому же от Condé Nast зависел мой британский паспорт. Я оттягивала решение. Не знаю, хватило бы мне сил уйти самой.
Когда-то Джонатан Ньюхаус учил меня увольнять людей — в стиле Condé Nast, отточенном десятилетиями практики. Быстро, бесповоротно, щедро (в материальном смысле).
— Никогда не вызывай увольняемого к себе в кабинет, — говорил Джонатан. — Ты не сможешь от него избавиться, он будет долго сидеть и пытаться осмыслить катастрофу. Не приглашай увольняемого в ресторан — человек в шоке может закатить публичную сцену. Одна из редакторш, которую я уволил во время ланча, запустила в меня тарелкой. Лучше всего самому прийти в кабинет к обречённому, сообщить ему новость и поскорее уйти. Это даст тебе свободу манёвров.
В моём случае всё было куда проще. Увольнения по Zoom — как расставания с любимым по SMS. Zoom всё упрощал — не бросаться же тарелками в экран.
В день разговора с Анной настроение у меня было эйфорическое — и до, и после. Кончалась огромная эпоха, впереди маячила смутная, но сладкая свобода. Было не страшно — дети уже взрослые, накануне мы получили британские паспорта, рядом уже был мой будущий муж Джефф Малган, про которого сразу было понятно, что это надолго и всерьёз.
Я не готовилась к нашему разговору — всё равно говорить будет она, а не я. Дэвид Ремник перед интервью с Анной надел костюм, изменив своей привычной толстовке. Он признался ей в этом, очаровательно смущаясь. Анна снисходительно улыбнулась: «Жизнь была бы такой скучной, если бы приходилось всё время носить тёмный костюм с белой рубашкой». Ремник мог бы легко парировать: «А не скучно всю жизнь ходить с одной и той же причёской?» Но он, разумеется, ничего такого не спросил. Провёл интервью со сдержанной интонацией уважительного восторга — Анна действует на людей как удав на кроликов.
Перед зумом с Анной Винтур я надела чёрную водолазку. Анна терпеть не может чёрный цвет и уже лет двадцать его принципиально не носит. Но мой выбор не означал ни фронды, ни траура. Я надела одежду циркового униформиста, подметающего арену. Дизайнеры моды чаще всего выходят на поклоны в конце дефиле в чёрных или тёмно-синих водолазках или пуловерах — подчёркивая, что они всего лишь слуги просцениума.
Винтур на экране моего ноутбука была без тёмных очков — видимо, с её стороны это было проявлением человечности. Она быстро и чётко проговорила то, что я и так знала. Новая политика, реструктуризация, перенос властных структур в Америку. Я много раз была на её месте и знала, что ей хочется поскорее с этим покончить. Едва ли есть люди, способные получать удовольствие от процесса увольнения.
— Я хочу сказать вам спасибо за вашу работу для Condé Nast, — продолжала Анна. — Мы очень ценим всё, что вы сделали с новыми рынками и лицензиями, все журналы, которые вы запустили. Сколько их — больше двадцати?
— Не помню.
Анна завязала с комплиментами и перешла к практической части: мне позвонят из HR-службы и скажут, что делать дальше. Грейдон Картер в недавних мемуарах гордо написал, что не мог помешать своему увольнению из Vanity Fair, но зато мог взять контроль над нарративом этого увольнения. Меня нарратив интересовал мало — я не звезда, не публичная фигура. Ушла, ушли — какая разница.
Увольнение длилось пять минут, а не пять часов — тем лучше. «Всё кончается скукой, а не горечью», — как писал Бродский.
Предполагалось, что я уйду через три месяца, — для Condé Nast это нетипично, чаще предлагают уйти «завтра». Мне же пришлось задержаться почти на пять месяцев — они никак не могли решить, как теперь управлять новыми рынками. Я съездила в Москву в июне 2021 года. О моём предстоящем уходе там не знали. У меня есть фотография с завтрака, который коллеги устроили в мою честь, — икра, блины, шампанское, типичное московское изобилие. На фотографии — главреды и издатели.
Крайний справа — Ариан Романовский. Ему было восемнадцать, когда мы взяли его стажёром Condé Nast. На фотографии на нём длинная белая рубашка с огромными кружевными рукавами — его только что назначили главным редактором Tatler. В сентябре 2022 года Романовского арестовали по мутному делу о вымогательстве. Отсидев три с половиной года, Ариан недавно вышел на свободу. Мне страшно представить, каково было этому утончённому Лунному Пьеро в российской тюрьме.
Через полгода после того завтрака Россия напала на Украину. Condé Nast стремительно ушёл с русского рынка, который окучивал больше двадцати лет. Все нарядные, сияющие фигуранты групповой фотографии потеряли работу. Я с тех пор в России не была.
…Снова перебираю свои чёрные водолазки. Я их все отдам, оставлю только одну — ту, в которой меня уволили. Не из мемориальных соображений, а просто потому, что она самая удобная<…>
