Загрузка ...
1
Первое воспоминание из детства, связанное с ощущением чуда, —
— Я не помню, честно говоря, своё детство очень подробно — какие-то чудесные вещи и яркие воспоминания в голову не приходят. Скорее всего, это более позднее воспоминание подросткового возраста, связанное с тем, что моя мама уехала на год работать во Францию по обмену. Она очень переживала, что я остался без неё. Я, конечно, тоже переживал, но был с папой, всё было нормально. И для того, чтобы как-то меня утешить, она посылала письма еженедельно, а в каждое вкладывала пластинку жвачки, потому что тогда в Советском Союзе этого не было. Для меня это письмо с пластинкой жвачки было действительно чудом: придёт — не придёт. Такое очень банальное, вполне материальное чудо для Советского Союза.
2
Как вы относитесь к вере в Бога вне религиозных писаний и церковных ритуалов (когда человек верит в Бога, но против религии)?
— Я никак к этому не отношусь, потому что не считаю, что это моё дело — разбираться в каком-то личном состоянии человека. Человек для меня — это существо, которое меняется и находится на пути поиска очень часто.
Если бы я определял не самого человека на этом пути, а его состояние, то назвал бы его достаточно поверхностно-примитивным — то есть когда человек не задумывается над смыслом своей веры. Когда кто-то говорит, что он безрелигиозный или бесформенно верующий, а вера у него, «как принято говорить, в душе», — это значит, что вера не является для него чем-то действительно важным и находится на периферии интересов. Что-то другое, более важное в его жизни, вытесняет веру, и она становится лишь инструментом, к которому прибегают в отдельных случаях. Я думаю, что это такой вполне поверхностный подход, но он может меняться со временем, у людей всё меняется.
3
Есть ли религиозные/церковные ритуалы/обычаи/традиции, которые вы не одобряете?
Куча. Очень много традиций и ритуалов, которые являются довольно устаревшими, я бы сказал, отжившими, утратившими свой смысл. Ну, например, платок в церкви — одна из таких вещей, которая не имеет никакого принципиального значения для духовной жизни, для веры женщины: в платке молиться или без платка.
Или какое-то уставное, строгое по типикону соблюдение постов. Потому что эти уставы были придуманы в средневековых монастырях и ориентировались на ту жизнь, в которой они, собственно говоря, были созданы, а к современной жизни они не всегда подходят. Поэтому какие-то вещи нуждаются просто в обновлении, в реформации.
Ну и потом ещё, конечно, то, что я считаю просто богохульным, — это освящение оружия, всяческих форм вооружения. В том числе ракет, беспилотников, автоматов, пулемётов, танков, всего чего угодно. Это всё не может освящаться, церковь не может благословлять оружие убийства.
4
В 2026 году Англиканскую церковь впервые в истории возглавила женщина — Сара Маллали (Архиепископ Кентерберийский). Считаете ли вы это прогрессом и нужен ли (возможен ли) подобный прецедент в Православной церкви?
— Вы знаете, вопрос женского священства — это, конечно, вопрос XX и уже XXI века. И возникает он не из внутренней потребности церкви как таковой, не с точки зрения богословия. Он возникает исключительно из социальных предпосылок женского движения, феминизма, который становится большой действующей силой, борющейся за права женщин.
Мы понимаем, что права женщин были ущемлены в течение многих веков везде — в Европе, в Азии, Африке. До сих пор это продолжается. И поэтому борьба за права женщин в социальной сфере стала касаться в том числе и вопроса их рукоположения. Этот вопрос в каком-то смысле был навязан социальной повесткой. Церковь, без всякого сомнения, живёт в мире и не может отстраняться или не замечать социальных явлений. Но реагировать на них церковь может по-разному.
Моё собственное ощущение: женское священство сегодня — это как раз социализация церкви. Это не вопрос её духовности, её богословия или необходимости самой церкви в женском священстве. Поэтому мой ответ будет таким: я не считаю проблему женского священства сегодня актуальной. Она станет таковой, только если возникнет исключительно изнутри самой церкви.
В советские времена, например, в церкви было мало священников: в семинарию поступить было невозможно, только через контроль КГБ. И в церквях женщины помогали в алтарях. Дело в том, что женщине по православной традиции не положено прислуживать в алтаре. Ну, это одна из тех традиций, которые я тоже считаю лишними и ненужными. Но тем не менее представление, что только мужчины являются носителями священного сана, лишало женщину всякой возможности зайти в алтарное помещение. Но поскольку мужчин просто не было и некому было священнику помогать, этим стали заниматься женщины. И эта проблема женского служения была продиктована внутренней необходимостью церкви, а не какими-то социальными завоеваниями. И никто к этому не относился как к какому-то ужасу. Женщины убирали алтарь, помогали священнику, читали Священное Писание на богослужении. И не всегда они были монахинями, между прочим.
Или, например, сегодня Александрийская церковь стала рукополагать женщин в сан диакона. Это тоже дело Александрийской церкви. Это всех немного удивляет, некоторых шокирует, но женщин рукополагают в диаконы, и они служат наравне с мужчинами во время литургии. То есть некая форма женского священства, по крайней мере в ступени диакона, в православии существует. И поэтому вопрос женского священства просто не должен быть социальной повесткой. Он должен решаться изнутри церковной проблематики. Вот моё мнение.
5
Главный урок, который вам преподали собственные прихожане за тридцать лет служения:
— Не думаю, что это был какой-то отдельный урок. Все 30 лет служения в церкви — это постоянный урок. Постоянное учение, постоянное приобретение какого-то опыта: понимания людей, смирения перед ними, тушения своей собственной гордыни, желания доминировать в том числе. Потому что священнику даётся слишком много прав в православии. Ну, в общем, да: священник сразу «отец». Ему ещё 20 с чем-то лет, а он уже «отец». К нему пожилые люди подходят и ручки ему целуют. Что тоже отвратительно, я считаю, — из тех самых ненужных традиций.
Не знаю, я от своего прихода всегда получал только радость. Но, наверное, это тоже определённый урок.
6
Самый неожиданный или нелепый предрассудок о церкви или священниках, который вас искренне смешит (или пугает):
— Ну, предрассудков о священниках много. Например, о том, что священник является каким-то посредником между человеком и Богом, что он некое передаточное звено. И что священник обладает каким-то, может быть, особенным умом, особенной духовностью или особенной магической силой для разрешения всех вопросов. Это предрассудки достаточно распространённые и, в общем, вредные, конечно.
7
Пару лет назад Папа Лев XIV делился с изданием The Times списком своих любимых фильмов — поделитесь вашим (топ-3, например).
— Мне сразу пришло в голову «Служили два товарища». Дальше — «Форрест Гамп», «Хороший, плохой, злой».
8
Качество в людях, которое вы цените превыше всего:
— Некорректно, наверное, как-то выделять… Если подумать: ну вот у меня друзья, что я в них ценю больше всего? Способность к дружбе.
9
С чем вам сложнее всего смириться в людях?
— С тупостью, с глупостью, с невежеством… Назовём это словом «невежество». В том смысле, когда человек невежественен и этим удовлетворён. Когда его невежество воспринимается как норма. И с высоты этого невежества человек поплёвывает и оплёвывает всё вокруг себя. Вот это меня больше всего досадует в людях. И этого очень много, к сожалению. Поэтому я ушёл из Фейсбука.
10
В 2023 году в Англиканской церкви произошло историческое событие: впервые было официально совершено церковное благословение однополой пары — священницы Кэтрин Бонд и ее партнерши (церковь дала разрешение на специальные молитвы для таких союзов). Как вы лично относитесь к появлению такой практики — это важный гуманистический шаг навстречу человеку или путь к потере церковной традиции?
— Ну, конечно, это путь к потере церковной традиции, без всяких сомнений. Потому что церковная традиция всё-таки основана на определённом понимании брака, которое в Священном Писании определяется как союз мужчины и женщины. Это прежде всего. И там нет никаких иных возможностей это толковать. Это первое.
Второе — это то же самое, что и с женским священством. Это реакция на социальные преобразования. Жесткие и жестокие репрессии по отношению к гей-сообществу (тюремные сроки, общественное презрение и ненависть) — всё это рождает ответную реакцию защиты: желание поддержать и дать возможность преодолеть гомофобию и всяческую ксенофобию, существующую в мире.
И поэтому то, что происходит в государстве совершенно естественным путём — когда гей-пары получают равные права в социальном смысле, — начинает переходить на церковь (как и в истории с женским священством). То есть это явление, продиктованное не богословским разрешением проблемы.
А ведь проблема могла бы быть осмыслена. Я прекрасно знаю, что большое количество геев чувствуют себя — по крайней мере, в православной церкви — не просто отторгнутыми, а изначально презираемыми, будто сама ориентация уже является грехом. Для них есть глубокая проблема во вхождении в церковную общину, в осуществлении своей христианской жизни, в отношениях с церковью и с Богом.
Эти проблемы существуют, и они должны быть каким-то образом осмыслены и решены — и опять-таки не социальным путём, а внутри церковного богословия. Как быть этим людям? Как их принимать? Что им советовать? Каким образом отвечать на их недоумение, боль и одиночество? Если брак между мужчиной и мужчиной или женщиной и женщиной церковь не может благословить, потому что не может назвать это словом «брак», то как им быть?
Эти вопросы пока без ответов. Но то, что происходит в Англиканской церкви (и не только в ней, а и в некоторых лютеранских церквях Скандинавии), где благословение подобных браков давно перестало быть проблемой, продиктовано именно социальными явлениями, а не внутрицерковным диспутом. В этом благословении нет богословского основания.
Это действительно проблема, это вопрос. Здесь ситуация конфликтная. И, конечно, для церкви тоже.
11
Книга или автор из нерелигиозной литературы, которая/ые на ваш взгляд помогают разобраться в вопросах добра и зла (можно несколько)?
— Слушайте, таких книг миллион. Вообще-то вся великая литература этому посвящена — проблеме добра и зла, мучению героя или героини в их экзистенциальном выборе. Разве нет? А возьмите даже детективные романы. Та же Агата Кристи — там всегда есть моральный камертон. Она пишет как христианка, без всякого сомнения. Фёдор Михайлович Достоевский или Николай Лесков из русской литературы — тоже.
12
Когда вам последний раз было страшно?
— Не помню.
13
Какой самый неожиданный или сложный детский вопрос о Боге заставил вас самого надолго задуматься?
— Не помню.
14
Ваш любимый уголок Парижа, куда хочется возвращаться снова и снова:
— Я тут полюбил маленький Сквер поэтов, который находится недалеко от места, где я живу. И там же рядом — Ботанический сад и Оранжерея. Вот я там провожу по возможности время, когда хорошая погода. И вот сейчас от вас собираюсь туда идти.
15
Ваш главный guilty pleasure — занятие или привычка, далекие от высоких тем, которая приносит удовольствие:
— Посмотреть сериалы. Всевозможные — я люблю разные сериалы. Хорошие сериалы, такие прям чтоб захватывало — как «Во все тяжкие», «Лучше звоните Солу», «Чёрный список» или там каких-то других миллион совершенно прекрасных произведений. Они, кстати, с точки зрения понимания добра и зла тоже могут очень помогать.
16
Почему на ваш взгляд в мире сейчас столько нестабильности и конфликтов?
— Нет, не обязательно это именно сейчас. Это, в принципе, состояние мира, которое существует всегда. Состояние конфликта, страдания, беды.
Представьте себе только ситуацию, не знаю, XIV–XV века во Франции: Столетняя война. То есть человек рождается во время войны и во время войны в старости умирает. И всё время идёт война — с разной степенью активности, с разной степенью агрессивности, но в постоянном страхе и тревоге. В постоянном ужасе от того, что в любой момент зайдут войска, разграбят, изнасилуют, сожгут город. Где свои, где чужие? Постоянное предательство.
То же самое — Смутное время в России. Жуткое, страшное время, когда одних Лжедмитриев в течение достаточно короткого времени было четыре человека, и каждый из них претендовал на власть. Триста лет татаро-монгольского ига в нашей бедной родине.
Понимаете, нельзя сказать, что мы живём в какое-то особое время, когда происходит абсолютно всё. Просто у нас средства массовой информации другие. Мы просто слишком много знаем — сразу обо всех конфликтах, которые существуют в мире. То, чего не знали древние люди.
Встреча с отцом Алексеем Уминским «Вера после катастрофы» пройдет 29 октября в лондонской церкви St. Mary’s Church. Билеты можно приобрести по ссылке.
