Загрузка ...
Их всегда тянуло сюда: свет, цвета моря, тепло… Ну что тут долго объяснять? Ривьера есть Ривьера. Хотя до середины 60-х годов ХIX века эти места считались для состоятельной публики зимним курортом. Летом тут проводить время людям из общества не полагалось. Слишком жарко. А мягкая зима и солнечная весна — идеальное время для ревматиков и легочников. Приезжали русские князья, которых даже в штатском узнавали по гордым спинам и военной выправке, наведывалась английская королева Виктория, обожавшая встречать здесь весну (последние ее слова перед смертью: «О, если бы мне сейчас оказаться на любимой Ривьере!»), по суше и по морю добирались легочные больные. Днем они гуляли по Английской набережной в Ницце, вечером вальсировали на балах или играли в казино.
Художники как-то не особенно сюда стремились, предпочитая север, скалы, бури. Безмятежность Ривьеры настоящим романтикам казалась слишком конфетной.
Первым нарушил это табу Поль Сезанн. Серьезный, бородатый господин, он облюбовал рыбацкую деревушку L’Estaque недалеко от Марселя в 1860 году, где открыл для себя странную, непостижимую гармонию строгой, гористой местности и аквамаринового моря. Он первым вывел формулу современной живописи, где форма диктует содержание, где цвет и свет абсолютно самоценны и самодостаточны, где любой сюжет, любой пейзаж можно легко трактовать посредством цилиндра, шара или конуса. На выставке есть сезанистые «Купальщики» — небольшое полотно, но такая в нем современная мощь, такая яростная энергия несогласия со скучным академическим каноном. Другое освещение, другой принцип, другой канон!
А потом на Ривьеру приехал Огюст Ренуар. Они с Сезанном дружили, но предпочли жить в разных местах. Ренуар облюбовал себе дом на горе в Cagnes-sur-Mer недалеко от Ниццы. Там его настигла старость, там он боролся с бесчисленными недугами, истерзавшими его бренное тело, и там каждый свой день — болезнь-не болезнь — он начинал у мольберта. «Боль проходит, красота остается», — девиз, которому Ренуар следовал всю жизнь. Его жизнь была полна боли и тревог, но его полотна светились теплом и красотой. А еще к его краскам были всегда подмешаны незаметные шерстинки любимых кошек, которые терлись у него в мастерской. Сегодня подлинники Ренуара эксперты отличают в том числе по наличию этой кошачьей шерсти.
А вот Клод Моне Ривьеру поначалу что-то не очень жаловал. Предпочитал Бретань, север, скалы, холодное море, ветер в лицо. Ну или свой сад в Живерни со всеми его кувшинками в пруду и маками, краснеющими на клумбах. Но в конце концов и он не устоял перед красотой этих мест. На выставке целая стена с его полотнами, сделанными в городке Бордигере и в садах Морено.
После классиков импрессионизма мы плавно перемещаемся к корифеям пуантилизма. Симфонии из микроскопических мазков и прицельных ударов кистью. Одно розовое облако, написанное Синьяком в самый разгар Первой мировой войны, чего стоит! Кураторы увидели в нем символ надежды. А мне показалось, что это тревожный призрак войны посреди идиллического пейзажа и безбурного моря с двумя парусниками.
Кстати, в дом к Синьяку в Сен-Тропе любили наведываться художники Анри-Эдмонд Кросс, Максимилиан Луц, бельгийский художник Тео ван Руссельберг. Их полотна также представлены на выставке как наглядное подтверждение, что пуантилизм, может быть, лучше других направлений в живописи сумел сфокусироваться на солнечном сверкании Средиземноморья, передать все эти неповторимые оттенки и переливы синего, розового и голубого.
После Первой мировой войны Ривьера становится курортом, которому отныне не ведомо понятие top season. Здесь теперь сезон всегда. Повсюду в мире кризис, депрессия, все напоминает, что война была. Была только что. А в Hotel de Paris в Монте-Карло танцуют чарльстон, пьют шампанское, а из Парижа и Кале каждый день строго по расписанию прибывает голубой экспресс. Поезд мечты, поезд надежды, поезд, увозящий прочь от всех горестей и бед, подстерегающих вас на каждом шагу в большом городе. Только на Ривьеру их тащить с собой не полагается. «Потерянное поколение» нашло себя именно здесь, на пляжах Канна и Антиб, в отелях Ниццы и Монако.
Символично, что главным экспонатом выставки стало огромное трехметровое полотно Пикассо, которое Сергей Дягилев использовал вместо занавеса нового революционного балета «Голубой экспресс». Две огромные великанши несутся непонятно куда по берегу моря. Говорят, что вначале это была лишь небольшая гуашь, которая разрослась до гигантских размеров благодаря упорству и таланту грузинского художника, сподвижника Дягилева Александра Шервашидзе. Гигантши по-прежнему парят и бегут, в стеклянных витринах — пляжные костюмы от Chanel, сделанные специально для «Голубого экспресса», и тут же плазма с фрагментами из балета. Надо сказать, что ни музыка, ни хореография Брониславы Нижинской, ни даже костюмы Chanel не произвели на современников особого впечатления. Кто-то даже пытался на премьере свистеть. Но образ, придуманный Пикассо, потрясает до сих пор.
Кстати, сам он Ривьеру обожал. Все его главные любовные романы происходили именно здесь, на фоне этих чувственных декораций. А главное — тут он легко рисовал, сочинял, лепил и обжигал в печи свои бесконечные глиняные вазы и тарелки, которые сейчас на аукционах стоят целое состояние. В одном из своих писем он сделал примечательное признание, мол, нигде так его не тянет рисовать кентавров и вакханок, как здесь. Ривьера пробуждала первобытные инстинкты и ненасытную жажду творчества. И у Матисса, фактически вернувшегося здесь к жизни, и у Шагала, обретшего свой тихий рай в древнем Сен-Поль-де-Вансе, и ван Донгена, запечатлевшего двумя-тремя штрихами, как только он один умел, самых элегантных красавиц на набережной Ниццы…
С конца 1940-х годов к художникам присоединяются кинематографисты. Всех художественных фильмов, снятых в этих локациях, не перечислить. Кому-то на ум наверняка первым придет «Бассейн» с Аленом Делоном и Роми Шнайдер, кто-то непременно вспомнит «Залив ангелов» с Жанной Моро, впервые представшей на экране пергидрольной блондинкой, а у кого-то обязательно всплывут в памяти кадры из детектива «Поймать вора», где Грейс Келли лихо ведет по серпантину дороги свой спортивный автомобиль Sunbeam Alpine, а авантюрист, которого играет Кэри Грант, буквально изнемогает то ли от страха разоблачения, то ли от безрассудного превышения скорости. Большое кино, большие звезды, фантастические пейзажи — это уже Ривьера второй половины ХХ века. Воплощение люкса, буржуазного гламура и кинематографической глянцевой красоты.
Поэтому таким контрастом на выставке смотрятся серо-черные полотна Николя де Сталя и International Klein Blue Ива Кляйн. Их жизнь была напрямую связана с Ривьерой. Де Сталь много и плодотворно творил в Антибе, а Кляйн вообще был родом из Ниццы. Их полотнами и заканчивается Золотой век Ривьеры.
Оба уйдут рано — в тридцать четыре от сердечного приступа умрет Кляйн, в сорок один покончит с собой Николя де Сталь. Тень грядущих трагедий как будто едва коснется их странных картин: серо-белые чайки, парящие на фоне серого неба на картинах де Сталя, или странные, загадочные разливы синего на громадных белых полотнах у Кляйна.
«Я узнал о пустоте, о глубокой пустоте, синей пустоте». Это и есть небо Кляйна. Цвет божественного откровения, которое на него однажды снизошло, сделав навсегда заложником этой бездонной синевы. А ведь это был цвет Средиземного моря — первое, что Кляйн, похоже, увидел в своей жизни, и последнее, что промелькнуло перед его гаснущим взором. «Мои работы — лишь пепел моего искусства», — скажет он. Но «пепел» этот по-прежнему стучит, взывает, пророчит, жжет… Даже тут, на самой, казалось бы, мирной, благопристойной и самой академической выставке Лондона нынешнего сезона.
