Загрузка ...
— Ваша основная история — это блокада, блокадные поэты, литература военного и послевоенного периода. У этой истории будет какое-то продолжение, или вы так и остались в 1947–49 гг.?
— Мне сложно сказать. Некоторая перемена точки зрения связана с вполне конкретным обстоятельством. Вся работа по блокадной культуре была работой архивной. Мое нынешнее иноагентство закрыло и сделало недоступным эту работу, но при этом катапультировало… в другие архивы. Буквально.
По причине скорее географической, я стала ездить в Стэнфорд в знаменитый Гуверский архив. И как часто бывает, кто ищет, тот найдет. Мне стали попадаться материалы, которые, в лучшем смысле этого слова, меня оскорбили. Я поняла, что есть увлекательная область, про которую я просто ничего не знаю. Я стала говорить об этом со своими просвещенными близкими. И в основном они смотрели на меня с известным удивлением. И так я поняла, что хоть все мы помешаны на том, что называется «первой волной» или тем, что мы называем «третьей волной», но есть между ними и некое зияние. А потом я стала погружаться и стала все чаще встречать термин «немая волна». Это люди, которые ушли после войны. О них в советской пропагандистской литературе принято говорить, что «они ушли с немцами». И там над ними все время витает призрак низкого и подлого коллаборационизма.
На самом деле это невероятно сложная тема. Очень много имен разного калибра. И все они оказались присыпаны этим пеплом. Мне кажется, что сама идея немоты и стыда, непонимания, что сейчас говорить и при этом отчаянное желание непременно говорить, — все резонирует с тем, что происходит с нами сейчас. Мне очень интересно смотреть на 1944–45-й годы и далее. На то, что происходило в Германии на территории так называемых «лагерей для перемещенных лиц». Сам этот термин для нас какой-то неловкий, как бы иносказательный — кто переместил эти лица, зачем, и что это были за лица такие, которые мы не видим? Все это стало очень меня раздражать — мое любимое слово — и я этим занялась.
— Где и каким образом вы собираетесь заниматься этой темой?
— Следующий год у меня выходной в Беркли. Я поеду во многие, многие архивы. Особенно в Германию, где существуют архивы, напрямую связанные с этими лагерями. Ведь мы говорим о полумиллионе наших соотечественников, которые отказались возвращаться в Советский Союз и о том, что это тогда значило.
— С одной из таких судеб я столкнулся еще в конце 1980-х годов. И полагаю, что она могла бы стать героиней ваших исследований — Марина Дурново, жена, а точнее, вдова Даниила Хармса. Типичная судьба для того поколения, для «второй волны», поскольку она вполне сознательно выбрала судьбу «перемещенного лица».
— Это замечательный пример. Когда мне попала в руки книжечка Глоцера, меня не покидало ощущение невероятности того, что я сейчас читаю. И так с каждой судьбой. Поскольку я в известном смысле культуролог, я стараюсь следить за культурными персонажами. Так или иначе ты читаешь это и открываешь другое время. Хотя я 1976 года рождения, и первые мои 10-15 лет были для меня совершенно формирующими с точки зрения советской идеологии.
Описание того, как Марина Дурново пешком уходит из блокадного Ленинграда, запомнилось мне навсегда. Я буквально зависла над этой страницей, а в голове у меня происходило крушение миров. И когда ты следишь за судьбами тех, кто оказался на Западе (еще один эвфемизм из «второй волны»), там всё совершает во мне переворот. Всё, что было давно понятно, навсегда принято и решено, всё, что было черным или белым, начинает вдруг на глазах рушиться. Блестящие, сложные, тонкие люди делают не тот выбор. Так что сейчас я нахожусь в самом начале очень увлекательного путешествия во времени.
— Да, это очень интересная тема. И как важно, что черная тень предательства и коллаборационизма, которая лежит на многих писателях и поэтах «второй волны», постепенно будет проясняться благодаря вашим исследованиям.
— Опять же, я отдаю себе отчет, что наша, какая ни есть, культура и наш, какой ни есть язык, вдруг сегодня оказались, прямодушно выражаясь, в роли зла. И все это ведет к некоему крушению, слому культуры.
Весна 2022 года застала меня в Берлине, куда приезжали и приезжали те, кто за эту культуру еще недавно отвечал в России. Помню, выражение лица, с которым муж моей сестры Ани Наринской Костя сказал: «Я всегда хотел пожить в Берлине. Но видит Бог, не при таких обстоятельствах».
Тогда я проводила много времени с вновь приехавшими. Я их выслушивала, мы куда-то ходили. Мы много молчали. И вот это количество и качество молчаливых пауз каким-то образом меня настроило на мою нынешнюю работу. Я особенно ощущаю, как стало сейчас трудно говорить. Это у меня как-то связано с этими людьми, которые якобы ушли за немцами, а на самом деле они ушли от себя, от своих. И потом всю жизнь искали способа каким-то образом об этом рассказать. В каком-то смысле можно называть эту ситуацию «культурной неудачей», но сегодня меня интересует деконструкция этого термина.
— Хотел спросить вот о чем. Невольно на ум приходит такое имя, как Нина Берберова, и ее главная книга «Курсив мой». Там у нее был пассаж, посвященный Владимиру Набокову, который в ее понимании был оправданием поколения первой эмиграции. А есть ли во «второй волне», на ваш взгляд, литературные фигуры, которые могли бы служить таким оправданием?
— Мне очень симпатичен и понятен ваш вопрос. Но я отвечу на него в несколько подходов. Постараюсь не очень длинно.
Во-первых, это замечательно, что вы начали с Берберовой. Вообще мне в последнее время начинает казаться, что сегодня восходит звезда Берберовой. По ряду причин, по которым нужно и можно об этом думать. Для меня Нина Берберова — один из немногих персонажей того времени, которая очень активно вступила в культурную работу того времени и в диалог со «второй волной».
Произошло это во многом по причине политической катастрофы, которую пережила сама Берберова после Второй мировой войны. Из-за того, что ее подозревали в сотрудничестве с профашистскими изданиями и властями. Она первой заговорила с теми, кто не очень-то и скрывал, и не мог скрывать, что работал в немецкой русскоязычной печати. И многие персонажи, о которых я сейчас думаю, именно благодаря Берберовой стали делать свою литературную карьеру. Это интересный сюжет.
Было бы проще всего морально и прагматически сказать, что у нас здесь есть новый Геннадий Гор, новый Павел Зальцман, последователи обэриутов… Но сейчас я нахожусь в том месте моих исследований, что для меня важно говорить о том, что есть некий иерархический культ русской культуры, когда нам необходимо, чтобы был, допустим, Бунин, а потом Бродский. Или Набоков, а потом Лимонов, если так угодно. Вот эти бесконечные построения пирамид из celebrities, это тема, которая начинает меня бесконечно смущать. Я далеко не уверена, что культура работает так и только так.
Я могу назвать вам имена. Чаще всего я говорю: Иван Елагин — и лица напротив меня чуть-чуть проясняются. Или моя любимая Лидия Алексеева, которая была двоюродной племянницей Ахматовой. Но об этом никто не знал. Она никогда никому об этом не говорила. А потом я могу назвать имена, которые ничего не говорят — Николай Моршен, соперник Елагина, живший здесь в Калифорнии, или Ольга Анстей, написавшая первый яркий текст о «Бабьем яре». Он называется «Кирилловские яры» (1943). Поэтический кружок, которому она принадлежала, был связан с Киевом. У многих из них киевская юность.
Это те самые люди, которые знали, что случилось в Кирилловских ярах. И как-то они это пережили и пронесли с собой. Это опять же поколение странных, тусклых литературных судеб, но мне интересно учиться говорить о них, рассказывать о них. И вообще это связано с важной для меня темой: попыткой не то чтобы разрушать каноны — мне, конечно, слабó разрушать каноны — но мне не слабо прибавлять знаки вопроса к ним, к тому, что мы думаем. Почему нам так обязательно нужны литературные начальники во все времена? Почему только и всегда Пушкин, когда был и Баратынский?
— Я понимаю, что порой несправедливо сложились многие судьбы, что эти поэты оказались исключены из большой литературы. Они на обочине. И теперь обратить на них внимание — это, кроме всего прочего, еще и воздаяние справедливости.
— Да, я уже предчувствую новый приступ архивной лихорадки. Из-за того, что многие мои персонажи доехали до Америки, очень много материалов находится здесь. Я узнаю какие-то вещи, которые меня буквально потрясают.
Я не понимала, не знала, что настроения в Европе после 1945 года были совершенно панические. Все абсолютно были уверены, что третья мировая война вот-вот должна начаться. И многие, чтобы хоть как-то спастись, уезжали в Америку. И то, что потом последовала холодная война со всеми ее мерзостями — это в каком-то смысле воспринималось как послабление и счастливая перемена участи.
Тут много архивов. Могу назвать Бориса Филиппова, который известен нам как публикатор Ахматовой и Пастернака вместе со Струве. Это один из моих персонажей, носящих несмываемое пятно подозрений. Но всегда надо помнить, что очень частый компонент этой истории — вбросы КГБ. Многих из этих людей специально пятнали. Документов чаще всего нет. Все уничтожено. И остались все эти поврежденные репутации, с которыми они жили, которые несли до конца. И продолжалось это вплоть до 1991 года.
Кроме того, что вы культуролог и историк, вы еще известны и как поэт. Более того, те стихи, которые мне недавно довелось прочитать, тоже связаны с судьбами и именами эмиграции. Расскажите о вашем новом поэтическом сборнике.
— Эта книжечка выйдет в Париже в этом году. К книжной ярмарке в Праге. Мы теперь все живем ярмарками. Книжка выходит у очень симпатичного издателя с прекрасным именем Полина де Мони. Мы как-то сошлись. И я поняла, что мне с ней ужасно интересно. Тема ее занятий — Тургенев во Франции. Издательство ее называется «Тургеневская библиотека».
Тургенев сейчас — одна из самых эмблематических фигур. Этот человек, создавший русскую литературу, создавший образцовый русский роман, когда-то очень настаивал, что все это замечательно можно делать, сидя в Париже, общаясь с каким-нибудь Флобером на образцовом французском языке. И когда ты об этом задумываешься, то понимаешь, что границы и языковые барьеры — вовсе не помеха для существования культуры. Кстати, многие отмечали и поразительный по чистоте и выразительности английский язык Ивана Сергеевича. Вероятно, он был полиглот…
И вот в моей жизни появляется Полина. Мы много говорили с ней о Тургеневе. И тут она говорит, а давайте сделаем с вами новую книжечку стихов. На что я отвечаю: пожалуйста, но кому сегодня нужны стихи? На что она говорит: «Мне нужны». Это был решающий фактор. Я-то знаю, что вопрос экономического выживания для издательства стоит очень остро. У нас ситуация сейчас Берлина 1923 года. Но когда появляются люди, готовые издавать странные, сложные стихи, меня это удивляет и, если угодно, умиляет. Эта книга про наши ощущения, про то, как все эти волны мешаются. Про чувство, что ты где-то не там.
Опять же вопрос: не там? Или все же там? Все это затягивается в какое-то общее смущение. И есть некий набор имен не первого ряда, на которые мы по своей лени привыкли даже не смотреть.
— Не в оправдание нашей лени и отсутствия любопытства, хочу сказать, что поэты-эмигранты первого ряда пришли к нам с таким опозданием, что до второго и третьего ряда мы просто не успели дойти. Плюс иерархическое сознание, о котором вы говорили, тоже так просто не отменить.
— Я человек, которого ведет архивная страсть. В обычной жизни мне не очень удается думать о таких вещах, как дисциплина и страшный труд. Но я готова и на труд, и на дисциплину, если перед ними будет стоять слово «страсть». И тогда возникает какой-то неожиданный вопрос, открывается, если угодно, новый мир. И опять же, спустя много лет в Беркли мне позволили вести курс по культурной и литературной эмиграции, который я уже преподавала. Я там все переделала, буду снова преподавать. Потому что статус этой темы очень любопытный.
Вот, кажется, нет ничего общего между Набоковым, Бродским и Солженицыным, но то, что их роднит — помешательство прагматическое и продуктивное на строительстве своей карьеры. Что никоим образом ничего не умаляет и ни отнимает.
Вот это такие рабочие по искусству. А есть другие рабочие по искусству. И каким образом все они, все мы, делая совершенно разные вещи, создаем новую культуру в эмиграции, мне кажется сегодня самым интересным и уж точно совсем не лишним.
Лекция Полины Барсковой «Литература второй волны русской эмиграции: изгнание, память и нравственный выбор» пройдет 3 июля в Arc Space London. Билеты доступны по ссылке.
