Леонид Десятников: «Как удержать красоту, чтобы не уходила от нас…»

Посмотрел недавно фильм «Ленечка» о  Леониде Десятникове. Прошло четыре года, как он перебрался из СПб в Израиль. Живет теперь в Хайфе. Камера прицельно обследует его новое жилище — гостиная, спальня, кухня, что-то вроде студии, где он часами сидит в наушниках и что-то почти беззвучно выстукивает по клавишам. Мы ничего не слышим. Только голос Леонида. Неизменная ирония, которой он старательно камуфлирует собственную растерянность: его зачем-то снимают в кино… ему задают вопросы… им интересуются… В этом есть, конечно, доля кокетства. Все-таки Десятников последние лет тридцать никогда не удалялся слишком далеко от софитов и кинокамер. Всегда оставался в фокусе внимания просвещенной публики. Любимец музыковедов и интеллектуалов, герой самых громких премьер Большого и Ла Скала, завсегдатай модных дефиле Татьяны Парфеновой и почетный гость престижных фестивалей. Перечислять можно долго. 

В фильме есть смешные кадры, где Десятников репетирует под руководством режиссера Михаила Бычкова, как надо получать премию Платоновского фестиваля – где стоять, куда смотреть, как пожимать руку начальству, прижимая при этом к груди две почетные грамоты. Видно, что Десятникову все это дико неловко, неудобно. Как, впрочем, и слушать речи своего верного друга и самого тонкого интерпретатора Алексея Гориболя, под камеры цитирующего слова Беллы Ахмадулиной «про трагическую и шаловливую вещицу», которую он когда-то сочинил. Что это за «вещица»? Где она? Что имела в виду Белла Ахатовна, навеки притулившаяся посреди них, молодых, тридцатилетних, на летней веранде в Репино?

Есть фотография, которую я очень люблю и даже сделал ее в свое время обложкой книги «Стоп-кадр Ностальгия», вышедшей в «Редакции Елены Шубиной». Леня там на первом плане. Беззаботно смеющийся, еще рыжий. С артистической шевелюрой и бородой. Very sexy. В джинсах. Много красивых молодых лиц рядом — Леша Гориболь (как раз в тот день праздновали его тридцатилетие), Аркаша Ипполитов, Дуня Смирнова, Шура Тимофеевский, Полина Осетинская… Ну и Белла с Борисом Мессерером посреди всей этой цветущей юности 90-х годов. Два гостя из прошлого.

Сейчас, когда я смотрю на эту фотографию, меня не покидает чувство, что в ней закодирован тайный шифр многих сочинений Десятникова. Ему всегда требовалась какая-то музыкальная фраза или тема, существующая во всеобщей прапамяти. Как это было у него в фортепьянной пьесе «В сторону лебедя», где бьется, пытаясь спастись, взлететь, раненый лебедь Сен-Санса. И мы слышим эти отчаянные, романтические взмахи трепещущих крыльев поверх напряженного и жесткого диалога двух роялей, приговоривших Лебедя к смерти.

Или сюита «Времена года в Буэнос-Айресе», которая вся состоит из фраз, вздохов, вскриков и па, подсмотренных, подслушанных у Астора Пьяццоллы. Я помню, как играла эту музыку прекрасная скрипачка Русанда Панфили с Израильским симфоническим оркестром. Никакой мелодрамы, никаких ресторанных пассажей и эстрадных завываний. Осталась только глубоко запрятанная грусть, эти сжатые губы, какая-то чистая, не раскрашенная, бесстрашная красота и беззащитная обнаженность.

На самом деле для Десятникова осмысление чужой музыки всегда больше, чем только профессиональный композиторский ход. За ним — философия жизни. Ему обязательно надо на что-то опереться, за что-то держаться, уцепиться. Чтобы кто-то просматривался или угадывался у него за спиной, как на той фотографии — грустно улыбающаяся Ахмадулина, которая как будто стеснялась своей хрупкой ветхости и немолодости, а потому старалась стать почти незаметной на чужом празднике жизни.  

«А так как мне бумаги не хватило, я на твоем пишу черновике. И вот чужое слово проступает»… Это уже Ахматова. 

Когда-то Десятников поразил больше всего тем, что в его музыке «чужое слово» казалось бы давно забытой культуры вдруг восстало и воссияло из небытия, возникло из ниоткуда. Он с ходу, без долгих предисловий, занял место главного композитора-постмодерниста. Еще был жив Шнитке, еще вовсю трудились Гаврилин и Мартынов, а рыжий застенчивый парень из Харькова, вдруг обойдя маститых, заслуженных и увенчанных, стал самым модным и востребованным автором серьезной музыки 1990-х, а потом и следующего десятилетия.

При этом все эти годы он вел очень замкнутый и скромный образ жизни. Никогда никуда не лез. Никакой саморекламы. Жил в тихой питерской заводи — Коломне, вдали от правительственных трасс и туристских маршрутов, как пушкинский Евгений из «Медного всадника». И даже в одном из интервью неожиданно признался: «Мне нравится моя жизнь. Убогая в хорошем смысле этого слова. Доминанта — работа. Хотя все это потеряло какой-то высший смысл, стало более механистичным. Но меня и работа как таковая устраивает. Это как работа часовщика».

Думаю, что тогда Десятников, конечно, лукавил. Жизнь его была не лишена некоторой артистической элегантности и даже столичного шика. Ведь был у него недолгий период художественного руководства Большим театром. Зачем это было ему надо, я так и не понял. Но зачем-то, наверное, надо… Может, чтобы довести до конца постановку собственного балета «Утраченные иллюзии» по роману Оноре де Бальзака? 

И опять история разговора с прошлым, попытка вдохнуть совсем новую жизнь в давно усопший жанр советского драмбалета, вернуть на сцену яркие характеры, драматические коллизии, костюмные страсти. Впрочем, мало кто из зрителей, сидевших на премьере в Большом театре в 2011 году, знал о существовании первой версии «Утраченных иллюзий», балета Асафьева 1936 года, шедшего совсем недолго в Кировском театре и никакого успеха не снискавшего, хотя заглавные партии там танцевали Галина Уланова и Константин Сергеев. 

Не знаю почему, но Десятникова волнуют истории чужих крушений, недопетых песен, отложенных или отмененных праздников. Ему дано во всем слышать свою музыку. Тоскливое соло несложившейся судьбы, неслучившейся любви. 

На самом деле большинство его опусов об этом. На «челе» играет светская улыбка, а сердце рвется от горя и печали. «Шаловливая и трагическая вещица». 

Однажды по просьбе наших общих друзей Десятников встретился со мной, чтобы дать интервью для журнала, который я тогда редактировал. От контактов с медиа он упрямо отказывался. Но тут его упросили. Помню, мы сидели в пустом ресторане «За сценой» рядом с Мариинским театром. Леонид был при галстуке, запонках и костюме. Время от времени элегантным жестом он прикуривал сигарету от свечи, стоявшей в высоком подсвечнике. И в этот миг его острый профиль и седые кудри озарялись инфернальным сиянием.  

— Я не ваш герой, Сережа, — терпеливо объяснял мне Десятников, — у меня давно нет иллюзий, как нет и надежд. Я очень трезвый человек. К тому же непьющий. Я не соответствую складу обычного романтического героя. Я вообще не герой, а такое вполне, можно сказать, бесчеловечное существо. Неужели вы это еще не поняли? 

Опровергать его утверждения было глупо. Поддакивать — тем более. Поэтому я выбрал интонацию усталого психотерапевта из районной поликлиники. Так я узнал, что его первое пианино в родительском доме в Харькове называлось «Украина», а громоздкий агрегат, состоящий из радиолы и радиоприемника, находившийся в красном углу, носил гордое имя «Урал». Всего пластинок было семь или восемь. Ничего выдающегося. А первое музыкальное произведение, которое сочинил Леня в пять лет, было посвящено Ленину. Такие вот странные виражи судьбы. 

Он курил, свеча чадила, есть не хотелось, по стенам ползли наши тени, как на последней картине Павла Федотова «Игроки». От того разговора осталось ощущение недосказанности, когда люди сознательно избегают больных и важных тем. Да и зачем, когда есть музыка? 

В этом году на фестивале Another Music Festival в Лондоне впервые прозвучало «Свинцовое эхо» Десятникова на стихи шотландского священника и поэта Джеральда Мэри Хопкинса. Это инструментальное произведение было посвящено нашему другу, легендарному искусствоведу и писателю, безвременно рано ушедшему Аркадию Ипполитову. Посвящено оно было еще при его жизни и исполнялось буквально считаные разы. Для себя я открыл эту музыку, только когда Аркадий умер и мы наспех собирали выставку его памяти в Петербургской KGallery, стараясь во что бы то ни было успеть к его дню рождения 26 марта. И вдруг посреди всех издательских и выставочных хлопот на меня обрушилось десятниковское «Эхо». Раскаленный свинец боли. Музыка бездны. Заглядываешь туда, откуда несется неземной голос, и все внутри холодеет. Десятников не побоялся впустить в себя эту тьму, эту боль. И все прочувствовал. И все предсказал. Задолго до… Реквием целому поколению, так и оставшемуся сидеть на репинской террасе в погожий июньский день. 

В сентябре в Лондоне намечается целый импровизированный фестиваль Десятникова: 17 сентября состоится встреча с композитором, которую проводит клуб «Зима» (билеты по ссылке), а 18 сентября — большой концерт в Wigmore Hall с участием тенора Богдана Волкова, пианистов Самсона Цоя и Павла Колесникова, виолончелиста Адриана Бренделя (билеты по ссылке).