Загрузка ...
— Я перед нашим разговором читал ваши старые интервью, и мне бросилось в глаза одно, аж 2020 года, которое начинается очень позитивно: «у Александра Незлобина все хорошо: он продюсер на телеканале СТС, известный cтендап-комик с большими залами», и так далее. Сейчас на дворе совершенно другая эпоха, и вы совсем другой и не там, где были. Много где царит настроение, как в меме «Прости, Юра, мы всё прое…ли». Но мне показалось, что вы на иной волне.
— У меня примерно последний год идёт обратный психологический процесс. Я сейчас всему рад. Не в том смысле, что глобально происходит что-то хорошее — а в плане того, что я рад любой минимально позитивной вещи. Первые четыре года после начала большой войны мы все грустили и переживали. Но в последнее время я не живу в ощущении этого мема про Юру. Я это понимаю, принимаю, но живу счастливо, невзирая на это. Мы с семьёй как-то адаптировались. У дочери начались первые успехи — выучила язык, появились друзья. Линда вдруг полюбила сцену, пошла в театральный кружок, в мюзиклах участвует. Может, я что-нибудь напишу для их театра, попробуем вместе поставить.
Возможно, это стадия принятия, защитный механизм моей психики. Но вот я еду за рулём своей машины, включаю автопилот, смотрю на пальмы и улыбаюсь. К Линде на балкон регулярно белка приходит, она ей насыпает орехов… Когда я это рассказываю, мне даже самому кажется — чуть-чуть слишком круто звучит.
И часть меня каждый раз напоминает: как ты так можешь говорить, что у тебя все хорошо, когда там люди страдают. Мне, конечно, намного легче, потому что у меня не звучит воздушная тревога. И тут возникает дилемма — можем ли мы радоваться, пока у других горе. Я чувствую вину за это. Но так чтоб нырнуть в эту боль и пребывать в этом ощущении — этого нет. Я не теряю связь с теми, кто в России, но мы с семьёй адаптировались, у меня жизнь налаживается уже здесь в США, за пределами моей родной страны. Хотя правда, что и в Америке сейчас тоже не лучшие времена, все переживают из-за экономики, и к Трампу много вопросов.
А по поводу «Юра, мы всё прое…ли» — во время своих туров я приезжаю в такие города, как Кливленд, Колумбус, где не так много свежих эмигрантов, там люди живут уже по 20 лет. Я им говорю: скучаю, мол, по Америке 80-х и 90-х, хотя сам в ней никогда не был, потому что много смотрю классического американского кино.
— Как у «Наутилуса» — «где я не был никогда».
— Да. И я шучу: «Вот, мои американские товарищи говорят „Америка уже не та“. Ещё чуть-чуть, и они будут говорить, какую страну про…ли. А мы с вами — уже вторую страну». Люди очень смеются. Наверное, потому что понимают, что в этом есть доля правды. А с другой стороны, всё равно пока ещё хорошо — ещё есть что прое…ать.
Конечно, я всё равно вижу все эти ужасающие новости. Но сейчас я готовлюсь к фестивалю Fringe, который будет в Эдинбурге в августе. И я переключился — стараюсь смотреть британскую классическую комедию и британских комиков, чтобы ухватить акцент, как-то пропитаться.
— Расскажите про Fringe. Это для вас такой челлендж, чтобы не было слишком всё благополучно, чтобы куда-то расти?
— Ну, не челлендж, а скорее просто желание… Мне хочется куда-то дальше двигаться — это естественный рост, переключение карьеры на английский язык. Это всегда было моей мечтой — выступать на английском, сделать международную карьеру. Но я уделял этому время по остаточному принципу. Хотя ещё 10 лет назад бывало, что я на 5 дней вылетал в Нью-Йорк, чтобы выступить на открытых микрофонах.
А сейчас всё само так сошлось. Я давно знал про Fringe, потому что оттуда вышли многие культовые комики. В прошлом году я съездил туда как зритель, и у меня появились продюсеры — 24KG Productions. Нас утвердила престижная локация Pleasance, у них несколько залов на фестивале, и попасть к ним довольно сложно и круто. В прошлом году большинство наград по комедии получили комики именно из этих залов. У меня была дилемма: выступить в этом году или в следующем.
— Да, вот даже Слепакову вы сказали, что в этом году не будете участвовать.
— Но потом я понял, что с моим характером и в следующем году всё кончилось бы тем же. И решил идти. У меня есть определённый уровень английского, есть свои 15–20 минут, которые я успешно показываю на англоязычных шоу, но никогда раньше не было своего часа стендапа на английском. И я всё репетирую, пытаюсь написать целый стендап-концерт — по образцу чеховского театра.
— То есть это уже моноспектакль?
— Наверное, только мне будет понятно, что это полноценный моноспектакль. Потому что на поверхности это, как обычно, набор шуток. Скорее всего, я прибегну к классическому стендапу, просто постараюсь внутри рассказа построить какую-то театральную драматургию. Там есть события, есть герой, который всё теряет и в конце находит счастье. Я понял, что эту драматургию задаёт моя собственная жизнь. И я пытаюсь выстроить всё так, чтобы было интересно ещё и с точки зрения театрального перформанса. Очень страшно свалиться из жанра в фарс и не вывезти на уровне актёрской игры.
— А почему вы про Чехова вспомнили?
—Потому что такая трагикомичная нота должна быть. Я не то чтобы фанат Чехова, но понимаю, что его пьесы — это великий учебник стиля, тематики, работы с темой. И в западном мире перед ним преклоняются, он для них стал совершенно своим.
—Для американской аудитории нужны свои шутки? Да и британское чувство юмора тоже вроде бы считается более тонким, более нюансированным. Приходится все перерабатывать с нуля?
— Британский юмор бывает ещё и пожёстче американского. А вообще оказалось, что на 90% у нас с ними всё сходится. Все смеются над одним и тем же — переживания у всех похожи. Юмор в стендапе строится на боли и правде. У всех есть проблемы в отношениях, у всех бывают конфликты с родственниками. Американцам мой опыт понятен и интересен. И понятно, что есть исключительно американские или русские вещи, но вот про Трампа будут смеяться во всём мире.
— Собираетесь подготовить что-то новое именно для Эдинбурга, или это будет старая программа?
— Есть вещи, которые я пишу сразу на английском, раньше я так не шутил. Не из какой-то самоцензуры, а потому что они по-русски как-то не звучали. Какие-то события в моей жизни после отъезда я начал описывать сразу на английском. А старые, русские шутки, за эти четыре года поменялись, переписались заново. Что-то добавилось, что-то ушло.
И я долго избегал использовать в стендапе свой опыт отъезда — не хотелось спекулировать. Но это тоже часть моей жизни. Например, как я перевозил собаку из Москвы. Почему бы не поговорить об этом с юмором? На это можно смотреть очень трагично, а можно весело. Я выбираю весёлый, саркастичный смех в глаза своей боли… Правда, так родились шутки, из-за которых мне теперь страшно приезжать в Россию.
— Вы как-то обыгрываете свой акцент?
— Специально его не усиливаю, он у меня и так есть и, к сожалению, всегда будет. Но сказать про это надо, иначе у людей в глазах немой вопрос — что вообще происходит, ты кто. Придумал короткую шутку: «для меня большая честь выступать на английском, теперь я понимаю, что чувствует Мелания Трамп, выступая перед Конгрессом. Поэтому я должен сказать, что мой муж никогда не знал Джеффри Эпштейна. А теперь к шуткам». Они смеются.
Тут, правда, опасный момент: если я говорю фамилию «Эпштейн» в первые две минуты перед очень либеральной аудиторией, это может хуже отразиться на всём стендапе. Потому что, напоминая о нём, ты привносишь весь связанный с Эпштейном бэкграунд, и это может людей шокировать. Хотя шутка-то не про него, а про мой английский.
— Рискованно, да ещё и на чужом языке.
— Да вообще ужас. Это реально превратилось в сложную производственную работу, где можно сразу получить травму и лишиться сцены надолго. Мне вот кажется, сейчас юмор разделяется не на британский там или американский, а на левый и правый. Как будто идёшь по канату. Свалишься налево, свалишься направо, и всё: тебя либо закенселят, либо ты не смешной. Найти эту середину, пройти по ней и сказать что-то умное внутри своих жутких шуток — вот это сложная задача.
— Вы ощущаете, что в США тоже какое-то странное время для комиков? Передачу Кольбера закрыли, шоу Киммела тоже в том году приостанавливали.
— Да, ситуация слегка начинает напоминать закрытие программы «Куклы» на НТВ. Но пока что институции нас защищают, и люди борются. Киммела вот вернули после бойкота.
— Трамп и сам какая-то шутовская, клоунская фигура. Даже как будто отнимает ваш хлеб слегка?
— Чем больше Трамп пытается показать, что он может вести себя как угодно — тем больше общество ему говорит «нет, не можешь». Вот South Park регулярно его уничтожает. Иногда, когда его показывают с маленьким членом по три раза за серию, я думаю — ну, ребят, хватит. Не потому что Трампа жалко, а потому что в этом уже нет смысла.
Но да, мы живем теперь в мире, который весь становится площадкой для кривляния политиков. Думаю, люди с большим удовольствием согласились бы, чтоб власть перешла к искусственному интеллекту. Его в школе не буллили, девушка не бросала…
— А в России ещё возможен юмор, комедия, стендап?
— Стендап стендапу рознь. Можно шутить, как ты подстригал огурцы на даче и смотрел, как соседи ругаются — не касаясь того, что на самом деле происходит вокруг. Но мне кажется, что так себе руки выкручивать тяжело.
—То есть вы бы там не смогли сейчас работать.
— Ну может, снимал бы детские мультики, в которые пытался бы вкладывать какие-то истины… Хотя не факт, что и это было вышло. Для меня последней каплей было понимание, что вот к тебе придут и скажут: нужно снять про героя CBO, про то, как прекрасно идти в армию. А потом ты сидишь в режиссёрском вагончике и выбираешь — либо уволиться, остановить проект, и вся съёмочная группа пойдёт по домам, либо заткнуться и пойти это снимать.
— В России вы как раз накануне отъезда сняли сериал «Конец света». Тогда ещё было иначе?
— Было смешно — я, как обычно, сказал: давайте в этом году сделаем пилот, а весь сезон — в следующем. И мне кто-то говорит: Саша, в следующем году, может, уже другая страна будет. Этот человек оказался прав.
Когда началось, как они говорят, «СВО», мы не знали, как её показывать. Не понимали, нужна ли людям комедия вообще — ну и боялись сильно. У меня же там есть откровенные сцены — например, целуются два омоновца мужского пола. Или как Сатану судят в Басманном суде за оскорбление чувств верующих.
Для меня большая честь, что это всё-таки было показано у нас в стране, и сериал вышел уже в период, когда всё это происходило.
Кстати, что смешно — за год-полтора до выпуска снимали сцену, где Сатана выкупает душу, и нужно было написать дату на договоре. Давайте, думаем, поставим 21 сентября 2022 года. И ровно в эту дату объявляют мобилизацию. А мы просто случайно угадали. В Твиттере был целый тред — типа, они что, переделывали графику задним числом?
— В сериале у вас много перекличек с «Мастером и Маргаритой». Любите чёрный юмор, дьявольщину всякую?
— Мне всегда нравился «Мастер и Маргарита». и мы, конечно, многие цитаты оттуда брали, но мне кажется, это было не копирование, а дань уважения автору.
Идея вообще не моя была — пришёл продюсер и предложил концепцию. Какой-то сериал был про дьявола в Лос-Анджелесе — ну, это всё ерунда, конечно, Сатана должен появиться в России. Но скорее всего, ожидали чего-то вроде «Горько» или «Вампиров средней полосы», более народного юмора — чтобы Сатана был в майке-алкашке, чтоб Бурунов его играл, ругался с соседями, жена его пилила, а потом отправила на СВО и ждала гробовые. Но мы с авторской группой решили — нет, давайте перечитаем Булгакова. Наняли даже религиоведа, чтобы он нас поправил, чтобы мы нигде не задели религию. Не потому что могут засудить, а чтоб профессионально вышло. Снимали бы про космос — пошли бы к астроному. Религиовед сказал, что у нас всё корректно, по-православному. При этом хардкор делали как в «Пацанах» — кровища, юмор дерзкий.
— Колокольникова сразу определили на роль?
— Нет, долго искали — но у Юры были самые классные пробы. Он и физически интересный. Как сказал мой знакомый продюсер: «Наконец-то Колокольников нормально сыграл». Мне это очень приятно, но Юра по этому поводу очень обижается. Но ему хватает иронии, он довольно самоироничный парень. Поэтому, когда он показался в «Белом лотосе» без трусов, я одним из первых сообщил ему, что у меня в сериале торс всё-таки был более выигрышным — чтобы он помнил, куда ушло 90% бюджета на графику.
— И сериал очень зашёл — я смотрю, люди до сих пор выкладывают шортсы из него на Ютубе.
— Да, это круто. Первая у меня по-настоящему достойная работа — раньше обычно было на три, на четыре, максимум на пять из десяти.
— Самокритично вы.
— А тут уже семь, иногда восемь. Ещё не идеально, надо учиться, но уже близко. Второй сезон, конечно, тоже был бы успешным — мы бы там разгулялись. Несколько раз переписывали сюжет — в какой-то момент даже хотели поменять главного героя на героиню, «Сатану» женского рода, раз у мужика ничего не получилось. Должна была появиться Богородица, потом женщина спасает мир… Восемь серий написали. Жалко, конечно…
— Сейчас пока о новых съемках говорить не приходится?
— Да хочется снять кое-что, и уже есть команда, с которой хочу это делать. Просто пока не получается дописать сценарий до конца, потому что то Эдинбург, то ещё что-то отвлекает.
— И на Западе всё-таки нет таких сложностей? Вы, наверное, просто могли бы выбрать свою нишевую аудиторию. «Не буду шутить про Байдена, буду шутить только про Трампа, завоёвывать либералов». Или наоборот.
— Тогда надо было бы всё продумывать слишком тщательно. А я больше нахожусь слева, но не могу до конца сойтись и с крайне левыми, и с крайне правыми. Если раньше шкала радикальности была от одного до десяти, то сейчас — от нуля до ста. Раньше можно было как-то балансировать, а теперь, мне кажется, оба крыла сошли с ума, улетели куда-то очень далеко.
— Но от юмора, который ассоциируют с Comedy Club — про женщин, про секс, который сейчас назовут сексистским — вы как будто и сами ушли. Больше не ваша тема?
— Надеюсь, что да. Я всё равно каждый раз об этом думаю и переживаю. У меня есть шутки про мужчин и женщин, я не вкладываю в них никакой агрессии, но иногда загоняюсь — не мизогиния ли это. Ладно женщины, но слово «гей» я вообще боюсь произносить, чтобы не дай бог кого-то не обидеть. Хотя геи в зале круто реагируют, говорят мне, что я слишком сильно заморачиваюсь.
Не хочу плохо говорить про гнездо, из которого выпорхнул… Но в моё время Comedy Club просто отражал общество. Поэтому многие вещи оттуда сейчас кажутся, конечно, суперсексистскими. Теперь такое уже действительно странно звучит. Я его редко смотрю — раз в полтора года, просто чтобы вспомнить, как ребята выглядят. И честно, мне льстит, когда в комментариях пишут: «В Камеди ты был просто никаким, с таким грубым, мизогинным юмором, а сейчас — один из любимых комиков».
Я знаю, что у меня всё равно эти моменты остаются, и дочь после четырех лет в Калифорнии мне иногда говорит, что это грубо, так нельзя. Она сама не слушает мои шутки, но ей друзья пересказывают. И так считают многие дети моих друзей — что их родители недостаточно левые. У меня есть абсолютно прекрасные, культурные друзья, и когда я им пожаловался, они сказали: ты не представляешь, мы вообще для своей дочери сексисты, расисты и националисты — а это люди намного интеллигентнее меня. Я думаю, это ещё и вопрос сепарации. Ребёнку нужно однажды сообщить родителям: «ты говоришь ерунду», чтобы начать собственную жизнь.
— Вот к вопросу о сепарации… Я тут посмотрел ваше последнее видео, как вы встретились в Штатах с мамой. И это даже уже не совсем юмор, это про сепарацию и с мамой, и с родиной. Люди в комментариях пишут: «Это ревайвал Незлобина». Явно вас воспринимают совершенно по-новому, не как комика.
— Получилось откровенно, и я, честно говоря, волновался — но залетело намного лучше, чем я ожидал. Понятно, что сложности с родителями у всех, но вот удалось выразить это так, что люди подключились. Это видео сейчас на третьем месте среди всех за последние полгода. Причём это же вообще не хайповая штука — мама не селебрити. Но искренняя, поэтому и отклик такой.
Я не просчитывал тут ничего — начал снимать год назад, когда она была здесь. Просто подумал, что прикольно, весело. Но закончил только в этом январе, когда мы с ней опять встретились и я сказал ей, что я не вернусь домой. И сложилась драматургия. Не зря же я всё-таки снимал сериалы — чему-то я должен был научиться.
Шоу Александра Незлобина I’M FINE пройдет с 5 по 31 августа в рамках фестиваля Fringe в Эдинбурге. Расписание и билеты здесь.
